Легионер слабо улыбнулся и закрыл глаза. Я поправил его одеяло и встал. Такие разговоры происходили каждый день. Люди искали во мне уверенность, которой у меня самого становилось всё меньше.

В кладовых цитадели царил полумрак, нарушаемый лишь дрожащим светом факела в руке интенданта Флавия. То, что когда-то было обширными складами с рядами бочек, мешков и ящиков, теперь напоминало ограбленную гробницу. Пустые полки зияли в темноте, а по углам валялись обрывки мешковины и осколки разбитых горшков.

— Вот и всё, — сказал Флавий, голос его дрожал от слабости и отчаяния. — Последние запасы.

Я обвёл взглядом жалкие остатки провианта, разложенные на деревянном столе. Два мешка овса, наполовину заплесневелого. Бочонок солёной рыбы, от которой исходил сомнительный запах. Горсть сухарей, твёрдых как камень. Несколько луковиц, уже начавших прорастать. И кусок сала размером с кулак, покрытый зеленоватым налётом.

— Сколько это на людей и на сколько дней? — спросил я, хотя сам уже прикинул в уме.

— При нынешних пайках… — Флавий почесал заросшую щеку. — Дня на три, максимум четыре. Если совсем урезать порции — на неделю, но тогда люди просто не смогут сражаться.

Я взял в руки один из сухарей и постучал им по столу. Звук получился как от камня. Такую пищу ещё нужно было суметь разгрызть, а у многих защитников от цинги уже выпали зубы.

— А это что? — я указал на небольшую кучку чёрных крупинок.

— Перец, — уныло ответил интендант. — Нашёл в щели между досками. Граммов тридцать, не больше.

— Кожи нет? Ремней старых, сбруи?

— Всё съели две недели назад. Варили по восемь часов, пока не стали мягкими. Последние сапоги пошли в котёл позавчера.

Я прошёл вдоль пустых полок. В одном углу стояли огромные амфоры для вина — пустые, с паутиной на горлышках. В другом — бочки для зерна, из которых торчали лишь жалкие остатки соломенной упаковки.

— Вода?

— С водой лучше, — оживился Флавий. — Колодец в цитадели ещё работает. Плюс две цистерны дождевой воды. На месяц хватит, может, больше.

— Хорошо хоть что-то, — пробормотал я. — А крысы? Мыши?

— Крысы кончились месяц назад. Съели всех до одной. Мышей тоже не видно — нечем им питаться. Кошки и собаки… — интендант развёл руками.

Я помнил последнего кота крепости — тощего рыжего зверька, который умер от истощения три недели назад. Его тоже пустили в котёл. Собак не стало ещё раньше. Даже лошади были съедены в первые месяцы осады.

— Может, на чердаках что-то осталось? В старых сундуках, в забытых уголках?

— Всё обыскал по три раза, — устало ответил Флавий. — Нашёл только это. — Он показал на маленький мешочек. — Семена льна. Их можно толочь и добавлять в воду — хоть какая-то сытность будет.

Я развязал мешочек и заглянул внутрь. Мелкие коричневые семена размером с просяное зерно. Граммов двести, не больше.

— Траву пробовали?

— Какую траву? — горько усмехнулся интендант. — Всё вокруг выжжено. А то, что зелёного растёт в трещинах стен, давно общипали. Даже кору с деревьев содрали и сварили.

Мы поднялись в небольшую каморку, где Флавий хранил весы и записи. На столе лежали потрёпанные свитки с расчётами, исписанные дрожащим почерком. Я взглянул на последние записи.

«День 198-й. Выдано: каша овсяная — по пол-ложки на человека. Вода — по кружке. Общий вес пищи на человека — 85 граммов.»

«День 199-й. Выдано: сухари размоченные — по четверти куска. Рыба солёная — по кусочку с ноготь. Общий вес — 70 граммов.»

«День 200-й. Выдано: мука из перемолотых костей — по щепотке. Отвар из травы — кружка. Общий вес — 45 граммов.»

— Люди голодают, — тихо сказал Флавий. — Скоро начнут умирать прямо на постах. Уже сейчас половина не может подняться без посторонней помощи.

Я сел на единственный стул в каморке. Флавий стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. Интендант тоже сильно похудел — его когда-то округлое лицо превратилось в череп, обтянутый жёлтой кожей.

— А если урезать пайки ещё больше? До совсем уж минимума?

— Тогда люди просто не смогут держать оружие. Уже сейчас мечи кажутся им тяжёлыми как брёвна. А если совсем лишить еды…

— Понял. — Я встал и направился к выходу. — Продолжай выдавать как есть. Растяни на неделю максимум.

— А потом?

Я остановился в дверях и обернулся.

— А потом будем есть ремни от доспехов.

Госпиталь цитадели превратился в преддверие царства мёртвых. В длинном каменном зале, который когда-то служил столовой для гарнизона, на соломенных матрасах лежали сотни больных и раненых. Воздух был пропитан запахами гниющих ран, немытых тел, человеческих испражнений и приближающейся смерти.

Лекарь Марцелл пробирался между рядами больных, останавливаясь у каждого, проверяя пульс, осматривая раны, записывая что-то в потрёпанный блокнот. Сам он выглядел не лучше своих пациентов — изможённое лицо, дрожащие руки, глаза, воспалённые от недосыпания.

— Марцелл, — окликнул я его, входя в госпиталь.

Лекарь поднял голову и попытался выпрямиться, но пошатнулся. Я подхватил его под руку.

— Когда ты сам последний раз ел?

— Позавчера, — слабо улыбнулся Марцелл. — Но ничего, держусь. Есть дела поважнее собственного желудка.

Мы прошли вдоль рядов больных. Я видел страдания, которые не мог облегчить никто. Молодой легионер стонал в бреду, его дёсны кровоточили так сильно, что вся подушка была красной. У другого воина живот вздулся от дизентерии, и он корчился от спазмов. Третий просто лежал с закрытыми глазами, едва дыша.

— Сколько новых случаев за последние дни? — спросил я.

— Цинга прогрессирует, — тихо ответил лекарь. — У восьмидесяти процентов людей кровоточат дёсны. Зубы выпадают, старые раны открываются заново. У многих начались подкожные кровоизлияния.

Он показал на руку одного из лежащих. Кожа была покрыта тёмно-фиолетовыми пятнами, как у человека, которого сильно избили.

— А это?

— Нехватка витамина С. Организм разрушает сам себя. — Марцелл достал из сумки маленькую склянку с тёмной жидкостью. — Пытаюсь готовить отвар из хвои, но деревьев почти не осталось. А то, что есть, всё обгорелое от пожаров.

Мы остановились возле молодого ополченца, который тихо плакал, прижимая руку к животу.

— Дизентерия, — пояснил лекарь. — Началась после того, как стали есть всякую дрянь. Испорченная рыба, заплесневелое зерно, перетёртые кости… Желудки не выдерживают.

— Сколько умерло за последние три дня?

Марцелл открыл свой блокнот и перелистал несколько страниц.

— Четырнадцать человек. Семеро от истощения, трое от дизентерии, четверо от заражения ран. Раны не заживают без нормального питания, начинается гангрена.

Я посмотрел на руки лекаря. Они тряслись так сильно, что тот едва мог держать блокнот.

— А ты как?

— У меня тоже началась цинга, — признался Марцелл. — Вчера выпал первый зуб. Но ещё держусь. Кто-то должен помогать людям.

В дальнем углу зала послышались хрипы. Мы с лекарем поспешили туда. На соломенном матрасе лежал пожилой ополченец, которого я помнил по имени — Гай Пекарь. Когда-то это был румяный толстяк, лучший булочник в округе. Теперь от него остались только кожа да кости.

— Гай, — тихо позвал я, присев рядом.

Пекарь открыл глаза. В них не было страха, только усталость.

— Командир… — прошептал он. — Я… я больше не могу. Всё болит. И так хочется есть…

— Потерпи ещё немного. Скоро всё закончится.

— Да, знаю… — слабо улыбнулся умирающий. — Жена меня ждёт. И сын мой… Они ушли раньше.

Я помнил — семья пекаря погибла в первые дни осады от вражеского обстрела. С тех пор Гай сражался как одержимый, словно искал смерти.

— Хлеба бы кусочек… — прошептал пекарь и закрыл глаза. Больше он не открывал их.

Марцелл прикрыл лицо мёртвого плащом и записал что-то в блокнот.

— Пятнадцатый за три дня, — сказал он устало.

Мы вышли из госпиталя на свежий воздух. Я глубоко вдохнул, пытаясь избавиться от запаха смерти.