А те, кто переживёт этот ад и доберётся до основной стены, встретят третий сюрприз. Скользкие от рун камни, на которых не держатся штурмовые крюки. Вспыхивающие «светляки тревоги», выдающие их с головой. И, конечно, «магические глефы» под ногами. Первая же волна атакующих утонет в собственной крови, так и не добравшись до вершины.

Я открыл глаза. Ветер трепал мой плащ. Холодный расчёт стратега уступал место тяжёлому чувству ответственности. Всё это — лишь теория. Красивая, логичная, но теория. А война — это хаос. И в этом хаосе любая, даже самая совершенная машина может дать сбой.

— Красивый вид, магистр.

Я не обернулся. Я узнал голос центуриона Авла. Он подошёл и встал рядом, оперевшись на парапет. Его обветренное и покрытое шрамами лицо было спокойным, как скала.

— Жуткий вид, центурион, — ответил я. — Отсюда хорошо видно, как мало нас и как много их будет.

Авл помолчал, глядя туда же, в непроглядную тьму Пустошей.

— Это правда, — согласился он. — Но знаете, что странно, магистр? Страха нет. Раньше, перед каждым серьёзным набегом, в казармах стоял гул, как в улье перед грозой. Парни точили мечи, писали прощальные письма, напивались в таверне. Боялись. А сейчас… сейчас тишина. Но это не тишина страха. Это тишина… ожидания.

Он повернулся ко мне.

— Мои парни вчера спорили, сколько болтов из нового арбалета понадобится, чтобы завалить мантикору. Не «если», а «сколько». Они верят в это оружие. Они верят в эти стены. Они ходят по вашим туннелям, как дети, нашедшие тайный ход в замке. Они трогают руны на камнях и спрашивают у магов, как они работают. Вы дали им не просто стены и мечи, магистр. Вы дали им уверенность.

— Уверенность — опасная штука, Авл. Она может перерасти в самоуверенность. А это первый шаг к поражению. Их будет в три, а то и в четыре раза больше.

— Мы знаем, — просто ответил центурион. — Но теперь и они знают, что мы не просто мясо, которое можно закидать трупами. Каждый из моих легионеров теперь стоит троих. А каждый из ваших арбалетчиков — десятерых. Вы не просто научили нас драться по-новому. Вы изменили саму цену нашей жизни. И цену жизни врага.

Он был прав. В этом и заключалась суть всех моих усилий. Техническое превосходство было не самоцелью. Оно было инструментом, «умножителем силы», как сказали бы в моём мире. Оно должно было компенсировать их чудовищное численное преимущество. Каждый болт, выпущенный из тяжёлого арбалета, должен был сэкономить жизнь моего солдата. Каждая мина, взорвавшаяся под ногами врага, должна была выиграть нам драгоценные минуты. Каждая спасённая Марцеллом жизнь — это ещё один боец, который вернётся в строй.

Мы не могли позволить себе размениваться один к одному. Мы должны были размениваться один к десяти. Иначе нас бы просто смели, как волна сметает песчаный замок.

— Они придут, уверенные в своей силе и числе, — сказал я, больше думая вслух, чем обращаясь к Авлу. — Они будут использовать тактику, которая приносила им победу десятки раз. Массированный штурм, давление числом, магия хаоса, чтобы посеять панику. Они ожидают встретить испуганный гарнизон за стандартными стенами.

— А встретят машину, — закончил за меня Авл, и в его голосе прозвучало мрачное удовлетворение. — Машину, которая будет перемалывать их кости, пока они будут пытаться понять, что происходит.

— Да. Мы навяжем им свои правила игры. Мы заставим их сражаться на нашем поле, по нашему сценарию. Их сила — в числе и ярости. Наша сила — в порядке, дисциплине и технологии. Это будет не просто битва. Это будет столкновение двух философий войны.

Мы снова замолчали. Ветер принёс откуда-то из лагеря беженцев обрывок колыбельной. Тонкий, дрожащий женский голос пел о мире, о тёплом доме и о солнце. Этот звук здесь, на промёрзшей стене, в шаге от войны, казался чем-то нереальным, пронзительным. Он напоминал о том, за что мы собирались драться. Не за Империю, не за славу, не за легата. А за право вот этой неизвестной женщины петь своим детям колыбельные.

— Мы выстоим, магистр, — тихо, но с непоколебимой уверенностью сказал Авл. — Теперь я в это верю.

Я посмотрел на его простое, честное лицо, на шрамы, оставленные десятками битв, на мозолистые руки, сжимающие эфес меча. И я понял, что он прав. Моральный дух, уверенность в своём оружии и в своём командире — это было наше главное техническое преимущество. Важнее стали и камня.

Я построил мышеловку. Но именно вера этих людей была той пружиной, которая приведёт её в действие.

— Да, Авл, — ответил я, чувствуя, как ледяное спокойствие стратега наполняет меня изнутри. — Мы выстоим. А теперь иди. Проверь посты. Скажи парням, чтобы смотрели в оба. Крысы уже на подходе.

Утренний туман ещё не рассеялся над учебным плацем, когда я собрал всех центурионов для особого совещания. За окнами моего кабинета виднелись силуэты легионеров, готовящихся к очередному дню тренировок, но сегодняшний день будет особенным.

— Господа офицеры, — начал я, окидывая взглядом собравшихся, — через две недели мы можем оказаться в осаде. Наши разведчики подтверждают движение крупных сил противника к нашим границам. Но сегодня я хочу говорить не о тактике и не о снабжении. Сегодня речь пойдёт о том, что решает исход любой битвы — о духе наших солдат.

Центурион Гай Молодой нахмурился: — Наши легионеры храбры. Они не дрогнут перед лицом врага.

— Храбрость — это хорошо, — кивнул я, — но храбрости недостаточно, когда враг превосходит тебя числом в три раза. Наши солдаты должны не просто не дрогнуть — они должны верить в победу. Верить так сильно, что эта вера станет их оружием.

Я повернулся к карте на стене, где красными флажками были отмечены предполагаемые позиции противника.

— Посмотрите на эти цифры. Пятнадцать тысяч против наших пяти. Любой здравомыслящий человек скажет — это безнадёжно. И знаете что? Он будет прав, если мы позволим нашим людям так думать. Но если мы сумеем убедить их в том, что каждый имперский легионер стоит троих дикарей из пустошей, расклад меняется.

Центурион Марк Честный вопросительно поднял бровь: — Вы предлагаете обманывать солдат?

— Я предлагаю открыть им глаза на правду, которую они сами пока не видят, — ответил я с убеждением. — Мы превратили этот легион из сборища деморализованных крестьян в профессиональную военную машину. Наши люди обучены новым тактическим приёмам, которых не знает противник. Они вооружены лучшим оружием, защищены лучшими укреплениями. Они сражаются за свои дома, за цивилизацию против варварства.

Я обвёл взглядом офицеров, убеждаясь, что каждое слово достигает цели.

— Но самое главное — они сражаются не как разрозненная толпа, а как единое целое. Каждый знает, что товарищ справа и слева не подведёт. Каждый понимает свою роль в общем плане. Это и есть наша истинная сила.

— И как именно мы должны донести это до легионеров? — спросил младший центурион Луций Усердный.

— Ежедневными беседами, личным примером, рассказами о великих победах прошлого, — ответил я. — Начиная с сегодняшнего дня, каждый из вас проводит час в день со своей центурией. Не военные учения — разговоры. О том, за что мы сражаемся. О том, почему мы непобедимы. О том, что ждёт наших близких, если мы не выстоим.

Я достал с полки несколько свитков и разложил их на столе.

— Я подготовил основные тезисы для ваших бесед. Но помните — это не лекции по военному делу. Это разговоры между товарищами, между братьями по оружию. Солдат должен почувствовать, что его офицер не только командует им, но и заботится о нём как о человеке.

Центурион Гай кивнул: — Понимаю. Мои ветераны уже сплочены, но молодые легионеры… Некоторые из них ещё вчера держали в руках плуг, а не меч.

— Именно поэтому они и нуждаются в нашей поддержке, — подчеркнул я. — Расскажите им о битве при Красных Скалах, где два легиона удержали горный перевал против пятидесяти тысяч варваров. Расскажите о героях, которые предпочли смерть бесчестью. Но главное — расскажите им, что они достойны стоять в одном строю с этими героями.