— Ага. Виновата кружка, — перебиваю я его. — Прекрати, Рустам. Разговор окончен. Все вопросы — к моему адвокату. И передай своей Лере: следующее ее послание, смс, звонок или букет у двери — и я подаю заявление в полицию о преследовании. У меня есть скриншот. Удачи вам в вашей «настоящей любви».

Я кладу трубку. Руки трясутся, но внутри — странная, почти пугающая пустота. Как будто что-то окончательно умерло. Последняя призрачная надежда на то, что в нем проснется совесть, раскаяние, хоть капля уважения к нашему прошлому. Он умер. Остался только озлобленный, перепуганный мужчина, который винит во всем меня и защищает ту, с кем предал.

В семь утра раздается звонок в домофон. Я вздрагиваю. Неужели она? Или он? Подхожу к панели, сердце колотится.

— Да? — голос звучит хрипло.

— Дарья, это Светлана Петровна. Я внизу. Впусти, пожалуйста.

Свекровь. Лично. В восемь утра. Значит, мое смс не заставило ее просто поговорить с сыном. Оно привело ее сюда. Боже. Я не готова. Совсем не готова ее видеть. Но не впустить — значит, показать слабость, дать ей повод думать, что я прячусь.

— Входите, — нажимаю кнопку, голос бесстрастный.

Минута, и в квартире пахнет ее духами — цветочными, тяжелыми, знакомыми до тошноты. Светлана Петровна стоит в прихожей, не снимая пальто. Ее лицо, обычно добродушное, сейчас строгое и озабоченное.

— Даша, что происходит? Я с Рустамом поговорила. Он говорит, что ты выгнала его, угрожаешь каким-то судом, какая-то девушка… Объясни мне!

Она говорит с позиции силы, с позиции матери, которая пришла разобраться со скандальной невесткой. Внутри все сжимается. Я делаю шаг вперед, не приглашая ее дальше в дом.

— Светлана Петровна, то, что происходит — это развод. Ваш сын на протяжении нескольких месяцев изменял мне с другой женщиной. Я сама это видела. У меня есть доказательства. Теперь он живет с ней. И эта женщина уже позволяет себе писать мне оскорбительные сообщения. Вот что происходит.

— Не может быть! — она качает головой, ее глаза наполняются не верой мне, а ужасом за сына. — Рустам не такой! Он сказал, что ты сама его оттолкнула, что ты стала холодной, все время с детьми… Он ошибся, может, один раз сорвался, из-за работы, стресса…

— Сорвался в гостиницу? На два месяца? — голос мой звучит резко. — Это не срыв. Это образ жизни. И его «одна ошибка» имеет имя, фамилию и мой номер телефона. Поверьте, я не хочу вдаваться в подробности. Это унизительно и для меня, и для вас. Но факт остается: наш брак окончен.

Она смотрит на меня, и я вижу, как в ее глазах борются недоверие, боль и желание защитить сына любой ценой.

— Но дети… Внуки… Вы же не можете разрушить семью! Прости его! Каждый мужчина ошибается! Он хороший отец, хороший сын…

— Хорошие отцы и сыновья не лгут и не предают, — прерываю я ее. Мне жаль ее. Искренне жаль. Ее мир рушится тоже. Но я не могу позволить ей давить на меня. — Решение принято. Я не буду мешать ему видеться с детьми, если он этого захочет. Но жить вместе, делать вид, что ничего не было — не смогу. Простите.

Светлана Петровна замолкает. Кажется, она наконец понимает, что перед ней не капризная жена, а человек, принявший твердое, необратимое решение. Ее осанка сгибается.

— Куда же он теперь… с этой…

— Это его выбор, — говорю я. — И его ответственность.

Она стоит еще минуту, потом, не сказав больше ни слова, разворачивается и уходит. Дверь за ней закрывается с тихим щелчком.

Я прислоняюсь лбом к холодной поверхности двери. Силы покидают меня. За последний час — наглое послание любовницы, истеричный звонок мужа, визит свекрови. Вселенная, кажется, проверяет меня на прочность.

Сзади раздается шарканье. Егорка стоит в пижаме, трет глаз кулаком.

— Мам, это бабушка приходила? А почему она не зашла к нам?

— Бабушка спешила, солнышко, — говорю я, поднимая его на руки. Он прижимается, теплый и сонный. — Пойдем, будем собираться. У тебя сегодня утренник в саду, помнишь?

Он кивает, и его лицо озаряется улыбкой. Мир детей так прост. Утренник. Костюм зайчика. Стишок. На фоне моей личной войны это кажется чем-то невероятно чистым и важным.

Пока дети завтракают, я проверяю почту. Пришло письмо от Кати. Тема: «Проект соглашения для Рустама». Я открываю вложение. Сухой юридический язык, пункты, проценты, графики. Раздел имущества. Порядок общения с детьми: каждые вторую и четвертую субботу месяца с 10 до 19, без ночевок. Алименты. Требование о возмещении части совместных средств, потраченных на третье лицо.

Это уже не эмоции. Это документ. Официальное начало конца. Я распечатываю его. Листы выезжают из принтера, пахнущие краской. Это моя декларация независимости. Холодная, безэмоциональная, железная.

Сегодня я отправлю это ему. А потом поведу сына на утренник. Буду хлопать и улыбаться, когда он забудет слова в стишке. Буду жить. Шаг за шагом. Документ за документом. Утренник за утренником.

Война только началась. Но у меня уже есть оружие. И я больше не боюсь его использовать.

Бумаги, пахнущие свежей печатью и официальным концом, лежали в плотном коричневом конверте. Я провела ладонью по гладкой поверхности, как будто ощущая исходящий от них холод. Соглашение. Всего несколько листов, которые должны были подвести черту под десятью годами. Я не испытывала ни торжества, ни особой грусти. Была усталость, глубокая, костная, и чувство, что я выполняю необходимую, техническую работу. Как удаление больного зуба. Больно, страшно, но необходимо для дальнейшего здоровья.

Конверт нужно было отправить с уведомлением о вручении. Я не хотела видеть его лицо, когда он его получит. Не хотела слышать новый взрыв ярости или, что хуже, насмешливого пренебрежения. Пусть бумаги говорят сами за себя.

Перед выходом на почту зашла проверить детей. Мишка собирал рюкзак, его лицо было сосредоточенным и немного нахмуренным. Он стал тише в последние дни, чаще задумывался. Егорка, еще не до конца понимая масштаб перемен, весело топает по коридору в костюме зайчика для утренника.

— Мам, а папа придет на утренник? — спросил он, поймав мой взгляд.

Вопрос, как игла. Я опустилась перед ним на корточки, поправляя ушко на ободке.

— Не знаю, зайка. У папы сейчас очень много работы. Но я обязательно буду. И буду снимать тебя на видео, чтобы потом папе показать, если он не успеет.

Ответ устроил его. Он обнял меня за шею, пахнущий детским шампунем и беззаботностью, которой у меня уже не было.

На почте очередь двигалась медленно. Я стояла, сжимая конверт, и ловила на себе взгляды. Мне казалось, что все видят, что у меня в руках — развод. Что я — та самая, которую бросили. Я подняла подбородок выше. Нет. Я — та, которая наводит порядок в своей разрушенной жизни.

— Отправьте с уведомлением, — сказала я ровным голосом работнице, протягивая конверт с адресом его офиса.

Марка, штемпель, квитанция. Все. Юридическая машина запущена. Теперь он официально уведомлен о моих условиях. О том, что я не намерена молча проглатывать его предательство и просто уйти.

Следующая точка на карте дня — работа. Я пропустила вчерашний день, отправив начальнику сухое сообщение о пищевом отравлении. Теперь нужно было возвращаться в обычный мир, где есть проекты, дедлайны и коллеги, ничего не знающие о твоем личном апокалипсисе.

Офис нашей дизайн-студии встретил меня привычным гулом — стуком клавиатур, обрывками разговоров у кофемашины, музыкой из наушников у стажеров. Мой стол стоял у окна, заваленный образцами тканей и распечатками макетов. Все было как прежде. Только я была другой.

— О, Дарья, жива! — коллега Аня из соседнего кабинета сделала глоток из своей вечной кружки с кофе. — Слышала, ты маялась. Ну хоть не эта весенняя гадость.

— Да нет, просто несварение, — улыбнулась я натянутой, дежурной улыбкой. — Что у нас по проекту «Солнечный»?

— Клиент нервничает, хочет еще три варианта логотипа к пятнице. Как раз тебе, — подмигнула она.