— У нас сегодня Петрович заболел, так физру отменили, а мы в классе в настолки играли, и я выиграл у Сашки два фантик, — он тараторил без остановки.

Я кивала, поддакивала, ловила обрывки фраз. Каждая его улыбка, каждый взгляд были ножом в сердце. Он не знал. Его мир еще был цел. И я должна была сделать все, чтобы так и оставалось. Хотя бы сегодня.

Потом был сад. Егорка, теплый и мягкий, вцепился мне в шею, засыпая вопросами про мультики. Я прижимала его к себе, вдыхая знакомый запах детского шампуня, и чувствовала, как что-то внутри рвется на части.

Дома нас встретила тишина. Пустая, гулкая квартира. Обычно в это время Рустам мог уже быть дома или звонить, что задерживается. Теперь тишина была иной. Зловещей. Окончательной.

— Папа где? — спросил Мишка, скидывая кроссовки.

— На работе, — ответила я слишком быстро. — Срочный проект. Может, даже ночевать будет.

Сказала и поймала себя на мысли: а ведь это, наверное, правда. Теперь он будет ночевать… там. С ней. В гостинице. Снова спазм в горле. Я резко повернулась к холодильнику.

— Макароны с сосисками будете?

Пока варились макароны, я стояла у плиты и смотрела на синий огонь конфорки. Дрожь внутри не утихала. Тело требовало действия, любой маленькой победы, чтобы не сойти с ума. Я взяла телефон, открыла чат с Мариной. Моей лучшей, еще со школы, подругой. Такая, которая всегда приедет среди ночи.

Написала коротко: — Рустам изменил. Я все видела. Дети со мной. Пока не звони.

Ответ пришел почти мгновенно: — Боже. Сижу на связи. Держись. Завтра с утра буду у тебя. Люблю.

Эти три слова — «Люблю. Держись» — стали первым крупицей чего-то твердого в этом рушащемся мире. Я не одинока. У меня есть тыл.

Дети ели ужин, смеялись, спорили. Я улыбалась им, подкладывала сосиски, мыла посуду. Действовала на автомате. Каждую минуту ожидая, что вот-вот зазвонит телефон. Он. С оправданиями, с гневом, с чем угодно. Но звонка не было. Только тишина. Это молчание было хуже любой брани. Оно означало, что ему сейчас не до меня. Что он там, где ему важно.

Когда мальчишки наконец уснули, навалившись друг на друга перед телевизором, я закрылась в ванной. Включила воду, чтобы заглушить возможные звуки, и наконец позволила себе взглянуть в зеркало.

Лицо незнакомки. Белое, с синяками под глазами. Волосы слипшиеся. Взгляд пустой и при этом дикий. Я медленно стянула мокрое платье. На теле, на бедре, был синяк — видимо, ударилась о стул, когда вскакивала. Он будет цвести фиолетовым пятном. Физическая боль была почти облегчением. Она была проще.

Я села на крышку унитаза, обхватила себя руками и впервые за весь вечер зарыдала. Бесшумно, чтобы не разбудить детей, давясь собственными слезами. Тряслась вся, содрогаясь в беззвучных рыданиях. Это была не жалость к себе. Это был выхлоп всей накопившейся ярости, боли, унижения. Потому что он смотрел на нее так, как раньше смотрел на меня. Потому что называл ее голову прелестной. Потому что планировал гостиницу.

Потом слезы кончились. Так же внезапно, как и начались. Осталась пустота и то самое холодное, каменистое дно. Я умылась ледяной водой, посмотрела в глаза своей отражению.

— Хватит, — прошептала я хрипло. — Хватит.

В спальне пахло его одеколоном. На тумбочке лежала его книга, которую он не дочитал. Я собрала всё, что бросалось в глаза: его домашнюю футболку на стуле, дезодорант в ванной, зарядное устройство у кровати. Сложила в пакет и вынесла в прихожую, к мусорному ведру. Потом передумала и просто швырнула в дальний угол. Пусть валяется.

Я легла в нашу кровать. С другой стороны было пусто, простыня холодная. И я поняла, что не хочу, чтобы он здесь был. Не хочу его оправданий, его прикосновений. Эта пустота была честнее.

За окном шумел дождь. Я лежала без сна, глядя в потолок. В голове, преодолевая шок, начали проклевываться острые, как лезвия, мысли.

Алименты.

Сбережения.

Квартира в ипотеке — платить за нее.

Детские сады, школы, кружки.

Юрист.

Что скажут его родители? Мои?

Каждый пункт был тяжелым камнем, ложащимся на грудь. Но под тяжестью этих камней рождалось что-то новое. Не желание умереть. А яростное, животное желание выжить. Выжить и встать. Не для него. Для себя. Для них.

Я повернулась на бок, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла теперь только стиральным порошком.

Завтра. Завтра начнется другая жизнь. Без него. Первый день.

Первые лучи солнца ударили в глаза, как пощечина. Я не спала. Не могла. Ночь была долгой и беспросветной, наполненной леденящим одиночеством и вихрем мыслей, которые гонялись друг за другом по кругу, не находя выхода.

Я лежала неподвижно, слушая тишину. Не его храпа, не его ровного дыхания. Только тиканье часов в гостиной и редкие звуки просыпающегося города за окном. Это была тишина после взрыва. Глубокая, звенящая, непривычная.

Потом в соседней комнате послышался шорох, топот маленьких босых ног. Егорка. Он всегда просыпался первым. Сердце, и без того тяжелый, холодный ком, упало куда-то в пустоту. Сейчас нужно вставать. Нужно быть мамой. Нужно делать все, как обычно.

Я заставила себя сесть на кровати. Голова гудела, веки налились свинцом. Но тело, к моему удивлению, подчинилось. Оно действовало на автомате, заученными за годы движениями. Встала, накинула халат, потянулась к дверной ручке.

— Мамочка, я хочу кефир, — Егорка уткнулся мокрым от сна лицом в мою ногу.

— Сейчас, солнышко, — мой голос прозвучал хрипло, но ласково. Он еще помнил, как это — быть ласковым.

На кухне царил привычный утренний хаос. Только не хватало одного элемента — его, Рустама, разливающего кофе и листающего новости на планшете. Его пустой стул смотрел на меня укором. Я отвернулась, поставила кефир, начала наливать хлопья. Руки делали свое дело, а мозг работал в другом, параллельном режиме. Он анализировал каждое слово, сказанное вчера в кафе, каждую деталь. Гостиница. У меня мало времени. Не думай о ней.

Мишка вывалился из своей комнаты, сонный и помятый.

— Где папа? Он уже ушел?

Вопрос, которого я боялась. Я сделала вид, что очень занята тостером.

— Уехал в командировку. Срочно. Вчера вечером, — солгала я, и горло сжалось от гадливости. Ненавидела себя за эту ложь. Но правда сейчас была для них как нож. — Надолго? — не унимался Мишка, садясь за стол.

— Не знаю, сынок. Как работа потребует.

Я поставила перед ним тарелку, и моя рука чуть дрогнула. Он заметил. Восьмилетние дети замечают все.

— Мам, а ты чего такая… бледная?

— Не выспалась, просто. Ешь, а то опоздаешь.

Они ели, спорили из-за мультика, а я стояла у раковины и смотрела в окно. Сегодня нужно было идти на работу. Делать вид, что все в порядке. Отвечать на вопросы коллег. А еще… еще нужно было что-то решать. Конкретные, осязаемые шаги. Страх, холодный и липкий, подползал к горлу. Как я одна? Ипотека, кредит на машину, сады, секции. Его зарплата была основной. Моя — хорошим, но дополнением. Он знал это. И наверняка на этом играл, уверенный, что я не рискну.

Звонок телефона заставил меня вздрогнуть так, что я едва не уронила чашку. Сердце бешено заколотилось. Рустам. Это должен был быть он. Я посмотрела на экран. Марина. Выдохнула со стоном, смешанным с разочарованием и облегчением.

— Привет, — голос в трубке прозвучал нарочито бодро. — Как ты?

— Живая, — ответила я просто.

— Слушай, я выкроила два часа. Встретимся у тебя через час? После того, как детей развезете?

— Да. Приезжай.

Марина. Ее приезд стал первой точкой опоры в этом рухнувшем мире. Она не будет жалеть. Она будет спрашивать факты и предлагать план. Она всегда была такой.

Проводив детей, я осталась одна в квартире. Тишина снова навалилась, но теперь она была другой — не панической, а выжидающей. Я обошла комнаты, как по территории, которую нужно защитить или сдать врагу. Наш общий дом. Каждая вещь здесь была куплена вместе, каждая полочка, каждый уголок несли память о совместной жизни. Теперь эти воспоминания стали ядовитыми.