— Они не хотят чаще. Они хотят стабильности, — тихо сказала я.

— Я знаю. Но дети на суде — это всегда лотерея. Главное — не паниковать. Мы все отработаем.

Я положила телефон. Никита смотрел на меня.

— Все под контролем?

— Пока да. Будет битва бумаг. И нервов.

— Я с тобой. В любой битве.

Дети ничего не заметили. Их мир был полон воды, горок и мороженого. И это было правильно. Я решила не рассказывать им, пока не станет абсолютно необходимо. Зачем заранее отравлять их реальность взрослыми войнами?

Но Рустам, как всегда, решил иначе. В следующую среду, вернув детей, он не уехал сразу.

— Мишка, — позвал он сына, который уже забегал в подъезд. — Подержи, папа тебе кое-что хочет показать.

Мишка неохотно вернулся. Рустам достал телефон, открыл фотоальбом.

— Смотри, вот мы с тобой в прошлом году на рыбалке. Помнишь? А вот — я тебе вчера новый велосипед купил, тот, о котором ты просил. Он у меня в гараже стоит. Можешь кататься, когда приезжаешь. Только вот приезжаешь ты редко… мама не разрешает.

Я застыла. Он делал это. Прямо при мне. Манипулировал, давил на чувство вины, покупал расположение.

— Миша, иди в квартиру, — сказала я ровно. — Рустам, мы обсудим это без ребенка.

— Что обсуждать? Ребенку скучно без отца. Я показываю, что помню о нем, что хочу с ним проводить время. Разве это плохо?

— Показывать старые фото и обещать подарки, которые он получит, только если будет «чаще приезжать» — это не забота. Это шантаж. Миша, иди.

Мишка посмотрел на отца, потом на меня, и в его глазах было смятение. Он молча взял руку Егорки и потянул его в подъезд.

— Видишь? Ты ставишь его между нами. Заставляешь выбирать, — сказал Рустам, когда дверь закрылась.

— Это ты ставишь! Я просто прошу соблюдать правила. Если ты хочешь больше времени — подавай в суд. И перестань пытаться купить его любовь. Он не дурак.

— Его любовь не купишь, Дарья. Ее можно только заслужить. Или отбить, как делаешь ты.

Он развернулся, сел в машину и уехал. Я стояла на холодном ветру и чувствовала, как ярость бьется в висках. Но вместе с ней пришло и холодное осознание: он отчаянный. Он теряет рычаги. И поэтому хватается за самые грязные.

Вечером я поговорила с Мишкой. Он сидел на своей кровати, накручивая провод от наушников на палец.

— Мне жалко папу, — тихо сказал он. — Он один.

— Он не один, сынок. У него есть своя жизнь. И он взрослый человек. Он сам сделал выбор, который привел к этому. Ты не должен чувствовать себя виноватым. И ты не должен выбирать между нами. Ты просто должен быть ребенком. А мы, взрослые, разберемся со своими проблемами. Обещаю.

— Он купил велосипед. Говорит, самый крутой.

— И что ты чувствуешь?

Мишка помолчал.

— Я хотел этот велосипед. Но сейчас… как будто он не просто подарок. Как будто это плата. Чтобы я его любил.

Сердце сжалось от гордости. Мой сын видел суть. Он вырос за эти месяцы.

— Любовь не покупается. И не продается. Она или есть, или ее нет. И папа любит тебя, это точно. Просто сейчас он… запутался и делает все неправильно.

— А Никита не пытается нас купить.

— Потому что ему не нужно тебя покупать. Ему достаточно просто быть с нами. И тебе с ним хорошо?

— Да. Он… нормальный. Не строит из себя крутого. И не говорит плохо про папу.

Это было самым важным. Никита никогда, ни разу не позволил себе ни единого критического слова о Рустаме при детях. Он понимал, что это табу. И это делало его в моих глазах не просто хорошим человеком, а мудрым.

На следующий день я встретилась с Катей. Она разложила передо мной документы.

— Его справка о зарплате — фейк. Вернее, полуправда. Он действительно перешел на меньшую позицию в своей компании, но по собственному желанию, чтобы уменьшить официальный доход. При этом он зарегистрировал ИП и уже получает первые контракты. Мы нашли следы. Суд это оценит. Что касается графика… у него есть козырь. Он записался с детьми к частному детскому психологу. И тот, после одной сессии, готов дать заключение, что «частота встреч может быть увеличена для снижения тревожности у детей, связанной с разводом родителей».

— Что? — у меня перехватило дыхание. — Он повел детей к психологу без моего ведома?

— Да. Имел право. И психолог, судя по всему, купленный. Заключение очень общее, но для суда может сработать. Нужен наш независимый специалист.

Мир снова закачался. Он всегда был на шаг впереди, находя новые, изощренные способы бить ниже пояса. Использовать детей. Их психику. Их доверчивость.

— Что делать?

— Во-первых, подать ходатайство о назначении судебно-психологической экспертизы с нашим экспертом. Во-вторых, готовиться к тому, что судья может пойти навстречу и добавить, скажем, еще один день в месяц. Это не конец света, Дарья. Но будь готова.

— Я не готова отдавать им еще один день. Они и так с ним видятся. И каждый раз возвращаются с подорванной психикой.

— Судьи смотрят на формальные вещи. Отец хочет видеть детей чаще. У него есть заключение психолога. Ты препятствуешь. Ты выглядишь негибкой. Нужно искать компромисс. Может, не целый день, а несколько часов в неделю? В твоем присутствии, в нейтральном месте?

Компромисс. Это слово вызывало у меня рвотный рефлекс. Компромисс с человеком, который не признает правил?

— Подумаю, — сказала я, чувствуя усталость.

Вечером я рассказала все Никите. Он слушал, не перебивая, его лицо было серьезным.

— Юридически Катя права. Но есть и человеческая правда. Ты знаешь, что нужно твоим детям лучше любого психолога. Если ты чувствуешь, что это их травмирует — надо бороться до конца. Даже если проиграешь в суде, ты выиграешь в их глазах. Они увидят, что мама за них горой. А если решишь на компромисс — пусть это будет твое решение, а не вынужденная капитуляция. Ты здесь главная.

Его слова вернули мне почву под ногами. Да. Я здесь главная. Не судья, не психолог, не Рустам. Я. Мать. Та, что каждый день видит их глаза, слышит их смех и ловит их недосказанные тревоги.

Я позвонила Кате и сказала свое решение: никаких компромиссов. Боремся до конца. Запрашиваем свою экспертизу. Собираем характеристики из сада и школы, где дети описываются как благополучные и адаптированные. Пишем подробное возражение на каждый его пункт.

Работа заняла несколько дней. Я писала свои части ночами, после того как дети засыпали. Включала настольную лампу и в тишине, под мерное посапывание Егорки за стеной, формулировала свои мысли. Я не юрист. Я была матерью, которая защищала свое гнездо. И эти слова, идущие от самого сердца, оказались сильнее любых юридических ухищрений.

В день предварительного судебного заседания я надела тот самый синий костюм. Короткие волосы лежали идеально. Я посмотрела в зеркало и увидела не жертву, не загнанную зверюшку, а противника. Равного. Спокойного и опасного в своей правоте.

Рустам был в зале со своим адвокатом. Он выглядел уставшим и раздраженным. Он попытался поймать мой взгляд, но я смотрела только вперед, на пустое кресло судьи. Я больше не боялась его. Я его презирала. И это было самым сильным оружием.

Когда судья вошла, я глубоко вдохнула. Битва начиналась. Но впервые я чувствовала не страх перед ней, а холодную, четкую готовность выиграть. Потому что за моей спиной была не просто юридическая правда. Была правда жизни. Моей жизни. И жизни моих детей. И эту правду я не отдам ни за какие велосипеды в мире.

Судья отклонила его иск о снижении алиментов. Катя мастерски разнесла в клочья его справки о снижении дохода, продемонстрировав суду выписки по счетам ИП и транши от новых контрактов. Лицо Рустама, когда он слушал это, было каменным. Но его глаза горели холодным, негнущимся упрямством. Он не сдавался. Он просто перегруппировывался.

А вот ходатайство о пересмотре графика встреч на основании заключения психолога судья оставила для дальнейшего рассмотрения. Назначила судебно-психологическую экспертизу с независимым специалистом. И рекомендовала сторонам попробовать найти компромисс во внесудебном порядке. Звучало это как издевательство.