Я медленно выдохнула. Значит, есть и хорошие новости. Квартиру я пока не потеряю. Я написала Кате коротко: — Подтверждаю. Подавайте. Только что был личный визит с угрозами лишить материнства и работы. Фиксирую в дневнике.

Потом открыла заметки и начала печатать, хладнокровно восстанавливая каждый момент.

«17 октября, 21:15. Личный визит Р. Несанкционированный. Отказался уходить. В присутствии детей (М. частично стал свидетелем) предъявил ультиматум: отказ от всех требований, иначе грозит подачей на опеку и содействием в моем увольнении. Прямые угрозы лишить средств к существованию и ребенка. От предложения „мирного“ раздела на своих условиях отказалась. Р. демонстративно бросил документы соглашения на пол, заявил „ты останешься у разбитого корыта“. Ушел после моего требования, пообещал детям встречу, фактически подтвердив предложенный график».

Я перечитала текст. Сухо. Без эмоций. Констатация фактов. Это было мое оружие. Я сохранила запись и отправила копию Кате.

На следующее утро я шла на работу с ощущением, что иду на линию фронта. Но внутри теперь была не паника, а собранная, холодная решимость. Я зашла в кабинет к Игорю Сергеевичу, не дожидаясь вызова.

— Игорь Сергеевич, минутку? По вчерашнему вопросу.

Он смотрел на меня устало, ожидая продолжения скандала.

— Я хочу прояснить ситуацию, чтобы она не влияла на работу. Мой муж угрожал вам и мне. Я уже предпринимаю юридические шаги, чтобы пресечь это. Вчера вечером он подтвердил свои намерения оказать на меня давление через работу. Я прошу вас дать мне письменное свидетельство о его звонке с угрозами в адрес компании. Это будет фиксацией факта давления для суда. Для вас это — страховка. Если он снова позвонит, вы сможете сослаться на то, что инцидент уже зафиксирован и вы не намерены ему потакать.

Я говорила четко, глядя ему прямо в глаза. Я не просила, я предлагала решение, выгодное и ему. Он удивленно поморгал, откинулся в кресле.

— Письменное свидетельство… — пробурчал он. — Это лишняя бумажная волокита.

— Это защита репутации компании от постороннего вмешательства, — парировала я. — Вы можете оформить это как внутреннюю служебную записку. Мне нужна только копия. Это покажет суду, что угрозы были реальными, и поможет быстрее закрыть этот вопрос, чтобы он больше не беспокоил ни вас, ни меня.

Он подумал, потер переносицу. Ему не хотелось ввязываться, но логика была железной.

— Хорошо. Я продиктую секретарю. Ты получишь копию. Но, Дарья… Месяц. Тишины. Никаких звонков, никаких скандалов.

— Я сделаю для этого все возможное, — кивнула я.

Копию служебной записки с сухим изложением факта звонка Рустама и его «требований оказать воздействие» я получила после обеда. Листок с печатью стал еще одной твердой пластиной в моей броне. Я отсканировала его и отправила Кате.

День прошел в напряженной, почти маниакальной работе. Я делала не три варианта логотипа, а пять. Лучших в своей жизни. Клиент был в восторге. Игорь Сергеевич, проходя мимо моего стола, кивнул одобрительно. Я держала фронт.

Вечером, забрав детей от Марины, я столкнулась с новой, неожиданной проблемой. Вернее, с ее последствиями. Пока я готовила ужин, Мишка сидел, уткнувшись в планшет. Вдруг он сказал, не отрывая глаз от экрана:

— Мам, а кто такая Лера?

Ледяная волна прокатилась по спине. Я медленно положила ложку.

— Откуда ты знаешь это имя?

— Папа вчера, когда уходил, в коридоре говорил по телефону. Он сказал: «Не волнуйся, Лер, я все решу». Она его новая жена?

Его прямой, детский взгляд был невыносим. Он все слышал. Он собирал паззл из обрывков наших ссор, звонков, полуфраз. И уже складывал свою, страшную картину.

— Нет, сынок, — сказала я, подходя и садясь рядом. — Она не его жена. И не будет. Папа совершил плохой поступок. Он обманул меня и дружил с другой женщиной, пока был со мной. Ее зовут Лера. Но это не значит, что она теперь часть нашей семьи. Папа и я расстаемся. Но мы оба остаемся твоими родителями навсегда.

— Он нас больше не любит? — голос Мишки дрогнул.

— Любит. Очень. Просто иногда взрослые перестают любить друг друга. Но детей они любят всегда. Понимаешь?

— А она… хорошая?

Вопрос был полон такой смеси детского любопытства и ревности, что у меня сжалось горло.

— Я не знаю, какая она. И знать не хочу. Это теперь папины дела. Наши с тобой дела — это школа, твои друзья, мультики, вот эта котлета. И моя любовь к тебе. Которая никуда не денется. Никогда.

Он обнял меня, спрятав лицо в моем плече. Я гладила его по спине, глядя поверх его головы на темное окно. Война шла не только в судах и кабинетах. Она шла здесь, за сердца моих детей. И это был самый тяжелый фронт.

Позже, когда дом затих, я получила смс от Кати: «Иск подан. Первое заседание через три недели. Готовьтесь. И, Дарья, держитесь. Вы справляетесь блестяще».

Три недели. Меньше месяца, который дал мне Игорь Сергеевич. Значит, точка кипения приближается. Я потушила свет и осталась сидеть в темноте. Страх был еще со мной. И боль тоже. Но поверх них уже нарастало что-то иное. Не надежда даже. Упрямая, несгибаемая воля. Воля выстоять. Не для того, чтобы отомстить. А для того, чтобы однажды, когда все это закончится, я могла спокойно выпить кофе в том самом кафе, не оглядываясь на дверь, и знать, что мое небо больше ни на кого не обрушится. Оно будет твердым. Моим.

Решение было принято в ту самую минуту, когда Мишка спросил про Леру. Больше нельзя было откладывать, прикрываться ложью про командировки и срочные проекты. Дети не дураки — они чувствовали напряжение, ловили взгляды, слышали обрывки гневных телефонных разговоров. Их мир уже дал трещину, и моя ложь только загоняла в нее страх и непонимание. Нужно было говорить правду. Такую, какую они смогут переварить.

Я назначила «семейный совет» на субботу утром. Специально выбрала время, когда все выспались, когда впереди был целый день, а не вечная спешка. Мы сели на большой диван в гостиной, я посередине, они по бокам, уткнувшись в меня боками, как птенцы. На столе стояли их любимые кружки с какао и тарелка с печеньем — крошечные якоря спокойствия в предстоящем разговоре.

— Ребята, мне нужно с вами поговорить серьезно, — начала я, обнимая каждого за плечи. — Взрослые иногда принимают тяжелые решения. И одно такое решение приняли я и папа. Мы больше не сможем жить вместе. Мы расстаемся. Будем жить в разных домах.

Тишина повисла густая, звонкая. Мишка сразу напрягся, его тело стало твердым под моей ладонью. Егорка перестал жевать печенье, смотрел на меня круглыми глазами.

— Это навсегда? — тихо спросил Мишка.

— Да, сынок. Навсегда.

— Но почему⁈ — его голос сорвался на крик, он вырвался из-под моей руки, вскочил. — Из-за той тети? Из-за Леры? Это она во всем виновата!

Сердце упало. Он не только слышал, он все сложил воедино и нашел виноватого. Проще обвинить незнакомку, чем родного отца.

— Нет, Миш. Не только из-за нее. Папа принял свое решение. И я приняла свое. Иногда так бывает — люди перестают быть парой, но они навсегда остаются мамой и папой для своих детей. Так будет и у нас. Папа будет жить в другом месте, но он будет вас любить, встречаться с вами, помогать вам.

Егорка молча смотрел на меня, и вдруг по его щеке покатилась крупная, блестящая слеза.

— Ты уйдешь? — прошептал он.

— Нет! — обняла я его крепко, прижимая к себе. — Нет, солнышко, я никуда не уйду. Я всегда буду с тобой. Мы с вами остаемся здесь. А папа будет приходить в гости. И вы будете ездить к нему. У вас будет два дома. Понимаете?

— Не хочу два дома! — крикнул Мишка, и в его глазах стояли уже не слезы, а ярость, точная копия той, что я видела у его отца. — Хочу один! Как было! Ты все испортила! Из-за тебя он ушел!

Его слова ударили с неожиданной, чудовищной силой. Казалось, все внутренности вывернуло наизнанку. Я задохнулась от боли, но нельзя было сломаться. Не сейчас.