— Игорь Сергеевич, это клевета. И давление. У вас есть письменное свидетельство о первом звонке. Теперь вот это. Я подам встречный иск о защите чести и достоинства и клевете. Это остановит его.

— Остановит? Или разозлит еще больше? — устало спросил он.

— Я не знаю. Но отступать мне некуда.

Вечером я рассказала обо всем Кате. Она долго молчала в трубку.

— Это хорошо, — сказала она наконец. — Чем больше он так себя ведет, тем хуже для него в суде. Фиксируйте все. Каждый эпизод. Эта проверка на работе — тоже. Запросите официальное письмо о ее результатах. Это золото для нас. А по поводу детей… К сожалению, это частая практика. Фиксируйте факт настраивания ребенка против вас. В крайнем случае, можем ходатайствовать о присутствии психолога при встречах.

Закончив разговор, я не стала включать свет. Сидела в темноте, слушая, как в детской сквозь стену доносится ровное дыхание Мишки. Его слова жгли мозг: «Если бы ты была умнее, мы бы все еще жили вместе».

Нет, сынок. Если бы я была «умнее», я бы смирилась, закрыла глаза, позволила бы дальше предавать себя и врать тебе в лицо. И мы бы жили в доме, построенном на лжи. А так… Так мы живем в доме, где есть боль. Но есть и правда. И я надеюсь, что когда-нибудь ты поймешь, что это было единственным правильным выбором. Даже если этот выбор сделала я одна.

Заседание было назначено на десять утра. За три дня до него я перестала спать. Не из-за нервозности, а из-за странного, ясного состояния, когда мозг отказывался выключаться, безостановочно прокручивая возможные сценарии, вопросы судьи, его ответы. Я ходила по квартире глубокой ночью, проверяя документы, сложенные в строгом порядке в новой папке-скоросшивателе. Катя прислала окончательный список: исковое заявление, копии свидетельств о браке и рождении детей, выписки со счетов с пометками трат на гостиницы и подарки, скриншот сообщения Леры, служебная записка Игоря Сергеевича, мой дневник-хроника. Каждый лист был пронумерован, каждая копия заверена. Это выглядело как досье на чужую, ужасную жизнь. На нашу.

Утром я надела темно-синий костюм, который покупала для важных презентаций. Накрасилась тщательно, скрывая синеву под глазами. В зеркале смотрела на меня собранная, холодная женщина с безупречным пучком. Внутри же была пустота, звонкая, как тонкий лед.

Катя ждала у здания суда, деловым кивком оценила мой вид.

— Идеально. Никаких эмоций. Судья — женщина. Слушает внимательно, не любит истерик. Отвечайте четко, только на вопросы. Если начнет давить Рустам или его адвокат — я прерву.

Мы вошли в зал. Он оказался меньше и казеннее, чем я представляла. Пахло пылью и старым деревом. Рустам уже сидел за столом ответчика с адвокатом — поджарым мужчиной в очках с невыразимым лицом. Он обернулся, наш взгляд встретился. В его глазах не было ни злобы, ни высокомерия. Было ледяное презрение. Как к назойливой помехе, которую вот-вот уберут. Он был уверен в себе. Это видно было по его позе, по спокойной улыбке, с которой он что-то говорил своему юристу. У меня сжались кулаки, но я разжала пальцы, села напротив и положила руки на стол, спокойно сложив их.

Судья вошла, все встали. Процедура началась с монотонного чтения исковых требований. Потом слово дали мне. Судья попросила изложить суть.

— Ваша честь, брак разрушен по вине ответчика, — начала я, глядя чуть выше ее головы, на герб на стене. — Он систематически изменял, тратил значительные суммы совместных средств на любовницу, а после моего отказа мириться начал кампанию давления: угрожал лишить меня работы, настраивал против меня общего ребенка, пытался опорочить мою профессиональную репутацию. Все подтверждается документами. Я прошу расторгнуть брак, разделить имущество с учетом компенсации моей доли, взыскать алименты и определить порядок общения с детьми, предложенный в иске.

Голос не дрогнул ни разу. Звучал отчужденно, как будто я читала доклад о посторонних людях.

— Спасибо, — сказала судья. — Ответчик?

Его адвокат встал. Говорил плавно, убедительно.

— Ваша честь, моя доверительница, конечно, расстроена и действует под влиянием эмоций. Никаких «систематических измен» не было. Была единственная, глубокая ошибка, о которой мой доверитель искренне сожалеет. Он готов сохранить семью ради детей. Траты — это деловые встречи, которые супруга интерпретирует превратно из ревности. Что касается «давления» — это плод ее воображения. Увольнение ей грозит из-за сокращения, о чем она была предупреждена. А общение с сыном… Отец просто хотел узнать о его состоянии, это естественно. Мы просим в иске отказать и дать сторонам время на примирение.

Ложь лилась гладко, как сироп. Все переворачивалось с ног на голову. Я — истеричная ревнивица, он — раскаивающийся семьянин. Я чувствовала, как по спине бегут мурашки от бессильной ярости. Катя тихо положила ладонь мне на запястье, призывая к спокойствию.

— Представьте доказательства, — сказала судья мне.

Я молча передала папку через секретаря. Судья не спеша изучала документы. Особенно долго смотрела на выписки с цветными пометками и на служебную записку. Потом подняла глаза на Рустама.

— Ответчик, поясните траты в рестораны «Ла Стелла» и «Белладжио» 12 и 19 сентября, а также покупку в ювелирном бутике «Адамас» 5 октября. Это были деловые встречи?

Рустам слегка смутился. Его адвокат быстро вмешался:

— Ваша честь, это конфиденциальная информация по сделкам.

— В гражданском процессе, особенно при разделе совместно нажитого имущества, конфиденциальность таких трат сомнительна, — сухо парировала судья. — У вас есть подтверждающие документы? Договоры, чеки с указанием представителей компаний?

— В настоящее время при нас нет, но мы можем запросить, — замялся адвокат.

— А по поводу звонка работодателю истицы? Вы подтверждаете этот факт?

— Мой доверитель действительно звонил господину Семенову, но лишь чтобы предупредить о возможном эмоциональном срыве супруги, который может повредить репутации фирмы. Из заботы о ней же.

— Забота выражалась в требовании «оказать воздействие»? — судья процитировала фразу из служебки.

Наступила пауза. Адвокат Рустама что-то быстро зашептал ему на ухо. Рустам кивал, лицо его стало жестким.

— У меня есть вопросы к истице, — неожиданно сказал его адвокат, обращаясь ко мне. — Не кажется ли вам, что ваш публичный скандал в кафе, когда вы бросили в моего доверителя предметом, говорит о вашей неуравновешенности и ставит под вопрос вашу способность адекватно воспитывать детей?

Катя вскочила.

— Протестую! Вопрос провокационный и не относится к делу!

— Относится, ваша честь, — настаивал адвокат. — Мы можем запросить записи с камер наблюдения того заведения.

Судья посмотрела на меня.

— Истица, вы подтверждаете этот инцидент?

Я чувствовала, как горит лицо. Все смотрели на меня. Рустам с едва заметной усмешкой в уголке губ.

— Подтверждаю, — сказала я четко. — Я увидела своего мужа с любовницей, услышала их разговор о поездке в гостиницу и, да, не сдержалась. Бросила в него кружку с кофе. Не попала. Этот поступок я не оправдываю. Но он был спровоцирован шоком от обнаружения измены, длившейся месяцами. У каждого есть предел.

В зале стало тихо. Я смотрела прямо на судью. Катя под столом сжала мою руку.

— Благодарю за честность, — сказала судья, делая пометку. — У меня больше вопросов нет. Судебные прения?

Прения были короткими. Адвокат Рустама снова говорил о примирении, о вреде развода для детей. Катя — о невозможности сохранения семьи после систематического обмана, об угрозах и необходимости защитить интересы детей и истицы.

Судья удалилась в совещательную комнату. Эти двадцать минут были самыми длинными в моей жизни. Я сидела, не двигаясь, глядя на узор паркета. Рустам вышел в коридор курить. Катя тихо говорила что-то об оптимистичных прогнозах. Я не слышала. Во мне было лишь пустое ожидание.