Я открыла глаза, расправила плечи и открыла первый файл. Начало.

Три недели превратились в сплошную, безвоздушную субстанцию из пикселей, кофе и тикающих часов. Я существовала в двух параллельных реальностях. Днем — офис, встречи, правки, вечная улыбка для коллег и начальства. Ночью — свет экрана в пустой гостиной, графические планшеты, сточные цвета и голос Артема в наушниках, требовательный и деловитый. — Дарья, здесь не контрастно, переделайте. — Дарья, клиенту не нравится шрифт, предложите еще три варианта к утру.

Я спала урывками, по три-четыре часа, и просыпалась с тяжелой, мутной головой, в которой уже гудели задачи на день. Дети существовали как пункты в списке: разбудить, накормить, отвезти, забрать, помочь с уроками, накормить, уложить. Я целовала их в макушки, гладила по спинам, но мысли мои были там, в макетах, в дедлайнах. Я ловила на себе взгляд Мишки — настороженный, будто он видел, что я где-то далеко, — и меня пронзало чувство вины. Но остановиться было нельзя. Каждый день этой подработки был гвоздем в стене моего финансового щита.

Рустам, как и обещал, перестал перечислять свою часть по ипотеке. Пришли первые штрафы. Катя отправила ему официальную претензию, потом исполнительный лист. Процесс был запущен, но это были недели, а деньги нужны были сейчас. Его алименты приходили с задержкой, ровно в том минимальном размере, который не давал повода для официальных взысканий. Игру в финансовое удушение он вел мастерски.

В одну из сред, когда он забрал детей, я, вместо того чтобы падать от усталости, села за ноутбук и погрузилась в работу с таким остервенением, что не заметила, как стемнело. Звонок в домофон заставил вздрогнуть. Он вернул детей раньше на полчаса.

— Егорка что-то вялый, — бросил Рустам через порог, даже не заходя. — Может, заболевает. Не хотел есть.

Он уже поворачивался к лифту.

— Подожди, — остановила я его. — Что с ипотекой? И со штрафами?

Он обернулся, и на его лице появилось то самое знакомое выражение — смесь презрения и удовольствия.

— О чем ты? У меня свои финансовые трудности. Разбирайся сама. Ты же такая самостоятельная.

Лифт забрал его. Я закрыла дверь. Егорка действительно был горячим и капризным. Я поставила ему градусник — 37.8. Не критично, но и не ничего. Мишка молча пошел раздеваться.

— Как провели время? — спросила я, прижимая к себе младшего.

— Нормально. Папа все время говорил по телефону. С Лерой, наверное. Он обещал нам в кино, но потом сказал, что дела.

Очередной облом. Очередной повод для детского разочарования, которое он оставлял мне на откуп. Я уложила Егорку, дала ему жаропонижающее и села рядом, гладя по волосам, пока он не заснул. Потом пошла на кухню, где Мишка упрямо ковырялся в тарелке с ужином.

— Ты тоже можешь злиться, — тихо сказала я ему. — Я понимаю.

— Я не злюсь, — он отодвинул тарелку. — Мне просто все надоело.

Ночью температура у Егора подскочила до 39. Он метался, плакал, его рвало. Я сидела рядом в кровати, меняя прохладные компрессы, давая сироп, и чувствовала, как трещит по швам моя хрупкая конструкция. Работа. Дедлайн через двое суток. Артем ждал готовый макет. А тут — больной ребенок, бессонная ночь, а завтра нужно ехать в офис, потому что прогул теперь был равен профессиональному самоубийству.

К утру температура немного спала. Егорка уснул тяжелым, влажным сном. Я позвонила в сад, предупредила, потом написала Игорю Сергеевичу, что работаю удаленно из-за болезни ребенка. Ответ пришел сухой: «Ок. Сдайте отчет по проекту „Солнечный“ до 14:00».

Я поставила ноутбук на кухонный стол, в полуметре от дивана, где лежал Егор, и погрузилась в отчет. Голова раскалывалась, глаза слипались. В одиннадцать раздался звонок. Марина.

— Слышала, малыш приболел. Могу забрать Мишку из школы, покормлю, побуду с ним, чтобы ты могла сосредоточиться.

— Марин, ты ангел, — мой голос сорвался на шепот от внезапной, острой благодарности.

— Брось. Мы же друзья.

Друг. Это слово вновь обрело вес. Я не была одна. Была Марина, которая просто приходила на помощь. Без лишних слов.

День прошел в лихорадочном мареве. Я делала отчет, отлучалась, чтобы сменить компресс и дать лекарство, снова садилась за ноутбук. В два часа, едва успев отправить отчет, получила уведомление от Артема: — Дарья, по второму модулю есть замечания. Клиент хочет больше динамики. Переделайте, пожалуйста, сегодня.

Динамики. У меня не было сил даже моргнуть. Я посмотрела на спящего, покрасневшего Егорку, на часы. Через три часа нужно было забрать Мишку. Вечером — уроки, ужин, продолжение борьбы с температурой. И эта работа. За которую мне так нужны были деньги.

Я написала Артему: — Поняла. Сделаю сегодня вечером. Ребенок болеет, могут быть задержки.

Он ответил почти мгновенно: — Понимаю. Но дедлайн жесткий. Постарайтесь.

Вечером, когда Мишка делал уроки, а Егорка снова затемпературил, я снова села за компьютер. Пальцы будто онемели, отказывались слушаться. Я смотрела на экран, и цвета на макете расплывались в глазах. Что значит «больше динамики»? Как это сделать, когда в голове одна сплошная статика усталости?

Вдруг Мишка подошел и молча поставил рядом со мной кружку с чаем. Потом положил руку мне на плечо.

— Мам, отдохни немного.

— Не могу, сынок. Очень надо.

— А папа мог бы помочь? С деньгами?

Я посмотрела на его серьезное лицо. Он пытался решить взрослую проблему по-детски.

— Нет. Папа не поможет. Поэтому мама и работает вот так.

Он кивнул, как будто что-то для себя окончательно решил, и вернулся к учебникам. В его спине читалась какая-то новая, не по-детски твердая решимость.

К полуночи я сдала правки. Они были далеки от идеала, я это знала. Но это было сделано. Артем ответил коротко: — Принято. Жду третий модуль послезавтра.

Я отключила компьютер, допила холодный чай и подошла к детским кроватям. Егорка спал, его дыхание стало чуть ровнее. Мишка лежал с открытыми глазами.

— Все еще не спишь?

— Мам, я вырасту и буду много зарабатывать. И ты не будешь так уставать.

Слезы, которых не было ни в самые тяжелые моменты развода, ни в суде, вдруг подступили комом к горлу. Я присела на край его кровати, обняла его.

— Спасибо, мой защитник. Но пока это моя работа. А твоя — учиться и быть счастливым. Договорились?

— Договорились.

Утром температура у Егора наконец упала. Он был слабым, но уже не горел. Я отвезла его к Марине, которая взяла на себя роль няни на день, и поехала в офис. На пороге столкнулась с Игорем Сергеевичем.

— Как ребенок?

— Лучше, спасибо.

— Хорошо. Зайдите ко мне через час.

Час прошел в обычной суете. В кабинете начальника меня ждал неожиданный сюрприз.

— Смотри, Дарья, — Игорь Сергеевич протянул мне планшет с открытым письмом. — Это от Рустама. На мое имя и генеральному. Он… извиняется.

Я взяла планшет. Сухой, официальный текст. «Приношу извинения за беспокойство, причиненное моими предыдущими обращениями. Действовал под влиянием эмоций. Впредь обязуюсь решать все вопросы, касающиеся моих детей и общих обязательств, в правовом поле и без привлечения третьих лиц». Копия была направлена в юридический отдел нашей компании.

Я подняла глаза на Игоря Сергеевича.

— Почему?

— Катя, твой адвокат, как я понимаю, пригрозила ему реальным иском о возмещении репутационного ущерба компании и тебе лично. Приложила все его письма и записи разговоров. Видимо, он понял, что игра зашла слишком далеко и может ударить по его собственному имиджу. Или его адвокат вразумил. Не важно. Важно, что ты можешь вздохнуть свободнее. С моей стороны претензий больше нет. Работай спокойно.

Я вышла из кабинета в легком оцепенении. Маленькая победа. Не в суде, а в окопах. Он отступил на одном участке фронта. Это не отменяло ипотеки, его игр с детьми, усталости. Но это был знак. Знак, что если не сгибаться, он может отступать. Что у его наглости и жестокости тоже есть предел.