— Ладно. Позвони, когда будут документы на подпись.

Он ушел. Я осталась стоять в прихожей, слушая, как затихает звук его шагов на лестнице. Впервые за все время в его уходе не было агрессии. Было что-то окончательное. Как будто он наконец увидел стену, которую сам же и построил, и понял, что проломить ее не выйдет.

Вечером того дня, когда дети уже спали, я зашла в пустую гостевую. Комната-склад, комната-призрак. Скоро здесь будут чужие люди, свои ссоры и свои смехи. Мне было не жалко. Было… легко.

Я присела на коробку и достала телефон. Написала Никите: — Квартира продана. Вроде бы.

Он ответил почти мгновенно: — Это грандиозно. Поздравляю с новым этапом. Отметим? Когда детей можно оставить с Мариной?

Мы договорились на среду. Простой ужин в тихом итальянском ресторанчике, о котором он давно рассказывал. Без детей. Взрослые, один на один.

Когда я сообщила детям, что иду ужинать с Никитой, Мишка спросил:

— Это свидание?

— Да. Похоже на то.

— А ты наденешь красивое платье?

— Надену.

Он обдумал это и выдал: — Нормально. Он хороший. Только, мам… если вы будете целоваться, я не хочу этого видеть.

Я рассмеялась, обняла его. — Обещаю, без показательных выступлений.

Среда. Я надела то самое темно-синее платье, которое покупала когда-то для его корпоративов и потом ненавидела. Сейчас оно сидело иначе — свободнее, как будто сбросив груз, я стала иначе держать плечи. Накрасилась, сделала лёгкую укладку на своих коротких волосах. В зеркале смотрела на меня женщина, которую я почти не узнавала. Спокойная. С мягкими морщинками у глаз, но и с мягким светом в самих глазах.

Никита ждал у ресторана. Увидев меня, он замер на секунду, потом улыбнулся такой теплой, искренней улыбкой, что у меня внутри что-то ёкнуло.

— Выглядишь… невероятно, — сказал он просто, без пафоса.

— Спасибо. Ты тоже.

Ужин прошел без единой неловкой паузы. Мы говорили обо всем и ни о чем. Он рассказал про свою первую работу, про то, как провалил первый проект и месяц ходил как в воду опущенный. Я рассказала про свой первый дизайнерский заказ, когда я перепугала клиента кислотными цветами. Мы смеялись. Он не избегал тем прошлого, но и не копался в них. Говорил о своей бывшей жене без горечи — мол, не сошлись характерами, остались в хороших отношениях ради детей.

— А ты? — осторожно спросил он, держа бокал с вином. — Чувствуешь, что закрываешь один большой том?

— Чувствую, что пишу новый. С чистого листа. И это страшно. Но впервые за долгое время — интересно.

Когда мы вышли из ресторана, было уже поздно. Он проводил меня до машины.

— Спасибо за прекрасный вечер, — сказала я, поворачиваясь к нему.

— Это тебе спасибо.

Он сделал небольшой шаг вперед, и я поняла, что он хочет поцеловать меня. И я поняла, что хочу этого сама. Не из благодарности, не от одиночества. Просто потому что он — он, а я — я, и здесь, сейчас, между нами нет никого и ничего.

Поцелуй был нежным, осторожным, как пробный камень. И абсолютно правильным. Когда мы оторвались, он прижал лоб к моему лбу.

— Я не буду торопить. У нас есть время.

— Да, — выдохнула я. — У нас есть время.

Дома дети уже спали у Марины. Я сняла платье, умылась, и только тогда позволила себе проанализировать вечер. Не было трепета первой любви. Было глубокое, спокойное чувство… безопасности. И уважения. Он видел меня — со всеми моими багажами, войнами и победами — и не пугался. И я видела его. Без иллюзий, но с надеждой.

Я подошла к окну, за которым спал мой старый двор. Скоро новый дом. Новые стены, которые не будут помнить ни ссор, ни слез. Только наши с детьми голоса, наши новые воспоминания. И, возможно, иногда — его голос. Его смех.

Путь не закончился. Впереди еще переезд, раздел денег от продажи, вечные споры с Рустамом. Но впервые я шла по этому пути не с опущенной головой, а с прямым позвоночником. И не одна. Рядом были мои дети. И теперь, осторожно, бережно, в наше пространство входил еще один человек. Не чтобы заполнить пустоту. А чтобы разделить с нами жизнь, которая наконец-то становилась нашей собственной.

Ключ повернулся в замке с мягким щелчком, который прозвучал громче любого хлопка дверью в старой квартире. Я толкнула дверь, и нас встретил запах свежей краски, чистого пола и пустоты, которая была не зловещей, а полной promise. Обещания.

Новая квартира была меньше. На один этаж ниже, без кабинета, с крохотной кухней. Но она была нашей с самого первого вздоха. Дети ворвались внутрь, их голоса, отскакивая от голых стен, наполнили пространство немедленной жизнью.

— Это моя комната? — закричал Егорка, указывая на дверь справа.

— Да. А это — Мишина. А это — наша общая гостиная. И кухня. И балкон, смотрите.

Они побежали исследовать, а я осталась стоять на пороге, сумки у ног, и впитывала ощущение. Ничего чужого. Ни одного воспоминания, которое могло бы уколоть. Чистый холст. Моя кисть.

Переезд прошел в лихорадочном вихре за два дня. Марина и Никита помогали с коробками, он же, технически подкованный, собрал всю мебель, которую мы купили по дешевке на распродаже. Я выбирала простое, светлое, функциональное. Ничего от прошлого. Только новое.

Теперь, когда суета улеглась, наступило время первого вечера. Мы заказали пиццу, расстелили на полу в гостиной одеяло и устроили пикник. Без телевизора. Просто так.

— Мам, а здесь папа не был никогда, да? — спросил Мишка, разглядывая потолок.

— Никогда. Это только наше место.

— А он придет сюда?

Вопрос висел в воздухе. Я знала, что он неизбежен.

— Я не знаю, сынок. Пока мы не договоримся, что это возможно, он будет забирать вас, как и раньше — у подъезда. Это наша с ним договоренность.

На следующий день Рустам позвонил, чтобы согласовать ближайшие выходные. Услышав в трубке эхо пустых комнат, он спросил:

— Переехали?

— Да.

— Адрес?

Я замерла на секунду.

— Зачем?

— Чтобы знать, где живут мои дети. Это нормально. И чтобы привозить их домой. Вдруг что.

Его тон был ровным, без агрессии. Почти законническим. И от этого стало еще тревожнее.

— График остается прежним. Ты забираешь их у моего подъезда в десять, возвращаешь в семь. Адрес тебе не нужен.

— Это несправедливо. Я их отец. Я должен видеть, в каких условиях они живут.

В его голосе зазвучали знакомые нотки — не гнев, а та самая уверенность в своем праве нарушать любые границы, если они ему неудобны.

— Условия отличные. Дети довольны. Этого достаточно. Адрес я могу сообщить своему адвокату, если возникнет официальная необходимость. Пока ее нет.

— Ты строишь стены, Дарья.

— Нет. Я их наконец-то достраиваю. До конца. У нас договор, Рустам. Либо соблюдаем, либо обращаемся в суд для пересмотра. Выбирай.

Он бросил трубку. Я знала, что это не конец. Он найдет способ. Может, через детей, может, через общих знакомых. Но теперь у меня был не только юридический щит, но и внутренняя крепость — это мое пространство, и я буду защищать его.

Первая ночь в новом доме была самой спокойной за многие месяцы. Я лежала на новом диване-кровати в гостиной (свою комнату я пока отдала детям) и слушала непривычную тишину. Не ту, гулкую тишину после скандала, а мирную, наполненную только звуком машин за окном и ровным дыханием детей за стеной. Я заснула без сновидений.

Утром меня разбудил запах кофе. Сонный, я вышла на кухню и увидела Никиту. Он стоял у новой, еще блестящей кофемашины, которую помог выбрать и установить.

— Привет, — улыбнулся он. — Не смог утерпеть. Решил проверить, работает ли техника, и заодно привез круассаны. Для новоселья.

Он был здесь. В моем новом доме. В самом его сердце. И это не вызывало паники. Было… естественно.

— Ты настоящий волшебник, — прошептала я, принимая из его рук кружку.

— Не волшебник. Просто друг. Которому не терпится увидеть, как вы тут устроитесь.