— Хочешь расскажешь? — спросил он просто, садясь напротив.

И я рассказала. Впервые — не адвокату, не подруге, а мужчине, который слушал, не перебивая, и лицо которого становилось все более суровым.

— Он… он не опасный в плане, чтобы намеренно причинить вред, — закончила я. — Он просто абсолютно эгоцентричный и считает, что правила для него не писаны.

— Правила пишутся для всех, — тихо сказал Никита. — И то, что он делает — это не просто скверный характер. Это неуважение к тебе и к безопасности твоих детей. Ты все правильно сделала, что наехала на него.

Его поддержка была не в словах «бедняжка», а в этом простом признании: я права. Мои границы — законны. Моя злость — оправдана.

— Спасибо, что пришел, — сказала я, чувствуя, как комок в горле медленно рассасывается.

— Я рядом, — ответил он. — Всегда. Ну, в смысле, если что — звони в любое время. Даже если просто нужен человек, который посидит с тобой в тишине.

Он ушел через час, отказавшись от чая. Поцеловал меня на прощание в щеку — легко, почти братски. И этот простой, не требующий ничего жест послужил лучшим успокоительным.

На следующий день я взяла себя в руки и сделала то, что давно откладывала. Я позвонила в агентство недвижимости и дала официальное согласие на продажу квартиры. Не на сдачу, а именно на продажу. Катя объяснила: даже если Рустам будет против, суд, учитывая сложившуюся ситуацию — его отказ платить по ипотеке, мои трудности с выплатами в одиночку, интересы детей, — скорее всего, разрешит продажу с последующим разделом выручки. Это был риск. Но ипотека висела дамокловым мечом. Нужно было сбрасывать балласт, даже если это больно.

Я рассказала о решении детям. Мишка молча кивал. Егорка спросил:

— А куда мы переедем?

— В новую квартиру. Поменьше, но свою. Без долгов. И там мы сможем сделать комнату для игр, как ты хотел.

— А папа будет знать наш новый адрес?

Вопрос повис в воздухе. Я честно не знала ответа.

— Это мы решим с папой через суд. Но он всегда сможет с тобой видеться, где бы мы ни жили.

На работе Игорь Сергеевич вызвал меня и сделал неожиданное предложение — возглавить небольшой, но перспективный отдел по работе с digital-проектами. Это означало повышение, прибавку к зарплате и новую степень ответственности.

— Я вижу, как ты выросла за эти месяцы, Дарья. И как клиенты тебе доверяют. Думаю, ты справишься.

Я согласилась без раздумий. Страх оказаться недостаточно хорошей был, но его заглушала злость на все обстоятельства и желание доказать — в первую очередь себе — что я могу больше.

С Никитой мы продолжали видеться. Постепенно, без спешки. Он познакомил меня со своими дочками — две очаровательные сорванцы, восьми и шести лет. Мы ходили в зоопарк вшестером. Было шумно, весело и удивительно естественно. Девочки сразу приняли мальчишек как своих, а те, в свою очередь, с важным видом опекали младшую. Я смотрела, как Никита поднимает на плечи Егора, чтобы тот лучше разглядел жирафа, и чувствовала, как в душе что-то тает и выравнивается.

После зоопарка, когда мы пили сок в кафе, он взял мою руку и осторожно сжал.

— Я не хочу торопить события. И прекрасно понимаю, что у тебя сейчас в жизни — целый фронт работ. Но я хочу, чтобы ты знала: я здесь. И мне с тобой и с твоими парнями… очень хорошо. По-настоящему.

Я посмотрела на наши сплетенные пальцы, потом на его лицо — открытое, серьезное.

— Мне с тобой тоже хорошо, — ответила я честно. — И это пугает.

— Это нормально. Будем бояться вместе, — он улыбнулся.

На следующей встрече с Рустамом, когда он привез детей, я вышла к нему в подъезд.

— Я продаю квартиру, — сказала без предисловий. — Катя вышлет тебе документы. Твои возражения можешь направлять в суд. Но процесс уже запущен. Так будет лучше для всех, особенно для детей.

Он уставился на меня, и в его глазах промелькнуло что-то новое — не злоба, а скорее удивление и досада. Он терял рычаги давления.

— Ты совсем отбилась от рук.

— Нет. Я просто начала жить своей головой. И строить жизнь, в которой нет места твоим играм.

Он ушел, хлопнув дверью подъезда. Но в этот раз в его уходе не было прежней уверенности. Было что-то понурое.

Вечером того дня я стояла на балконе, кутаясь в плед. Внизу горели огни моего города, в котором я скоро сменила бы адрес. В квартире за моей спиной спали мои дети. В телефоне лежало сообщение от Никиты: «Держу за тебя кулачки насчет завтрашней презентации. Ты справишься. А после, если захочешь, я испеку свой фирменный яблочный пирог. С ним любая тревога уходит».

Я сделала глубокий вдох холодного воздуха. Страх никуда не делся. Но теперь у него был достойный противовес — не железная воля к выживанию, а простая, тихая уверенность в том, что я не одна. Что есть люди, которые держат кулачки. И есть я сама — уже не сломленная, а закаленная. Готовая продать прошлое, чтобы купить будущее. И готовая, очень осторожно, впускать в это будущее новое тепло. Не как спасение. А как подарок. Который, возможно, я наконец заслужила.

Упаковка стала терапией. Я раскладывала по коробкам не просто вещи, а слои прежней жизни. Вот кухонная утварь, которую мы выбирали вместе на ярмарке. Вот книги из его кабинета, оставленные как балласт. Я не спешила, давая себе время прикоснуться к каждой вещи и решить — берем в новую жизнь или нет. Большинство его вещей я сложила в черные мешки для мусора. Ни сантиментальности, ни злорадства. Просто гигиена.

Дети помогали, превращая процесс в игру. Егорка с важным видом наклеивал на коробки кривые рисунки — солнце, дом, маму с двумя человечками. Мишка работал молча, но усердно. Когда мы добрались до полки с семейными альбомами, он остановился.

— А это берем?

Я открыла обложку. Наш свадебный снимок. Я в пене платья, он в смокинге, оба смеемся в объектив беззаботным, чужим смехом. Я вынула фотографию, разорвала ее пополам, его половину положила в черный мешок, свою — обратно в альбом.

— Берем. Это часть нашей истории. Твоей и Егора. Но только наша часть.

Мишка кивнул, как будто получил важный ответ, и продолжил упаковывать свои конструкторы.

Агент по недвигам, бойкая девушка Таня, привела первых покупателей. Молодая пара, глаза горят, ищут место для будущей семьи. Они ходили по комнатам, и мне было странно слышать их обсуждения — где поставить диван, а где детскую. Они видели потенциал, а не память. Это успокаивало.

Рустам, получив уведомление от Кати, взорвался. Звонки, смс, угрозы подать встречный иск и признать сделку недействительной. Я перестала читать после третьего сообщения. Пусть общается с моим адвокатом. Его голос, некогда вселявший во мне трепет, теперь звучал как назойливый фоновый шум, который можно отключить.

Никита предложил помощь с переездом. Я отказалась — слишком личное, слишком рано. Но он привез пиццу в день первого показа квартиры, когда я была на взводе.

— Как репетиция перед спектаклем, — сказал он, открывая коробку на кухонном столе, застеленном газетами. — Главное — не играть. Будь собой. Квартира хорошая, сама себя покажет.

— А если они почувствуют, что я бегу отсюда? Что продаю от безысходности?

— Ты не бежишь. Ты идешь вперед. И это чувствуется.

Он был прав. Пара сделала хорошее предложение, чуть ниже рыночного, но чистыми деньгами и без долгих торгов. Я согласилась. Пора было заканчивать.

Следующая встреча с Рустамом по графику выпала на дождливую субботу. Он приехал мрачнее тучи. Дети почувствовали атмосферу и не шумели, быстро оделись. Когда они вышли в подъезд, он обернулся.

— Нашел покупателей? — спросил он, и в его тоне была не злоба, а какое-то странное, почти болезненное любопытство.

— Да.

— Быстро ты все стираешь.

— Я не стираю. Я убираю за собой. Чтобы не спотыкаться.

Он посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом, в котором вдруг мелькнуло что-то вроде понимания, и тут же погасло, сменившись привычной холодностью.