— Спасибо вам, Андрей Ильич! Спасибо!

— Идите уже! Простудитесь! — строгим голосом велел Андрей и смотрел, как за девушкой захлопывается дверь подъезда, как ее силуэт, взлетая по лестнице все выше, мелькает в освещенных окнах.

Домой он возвращался улыбаясь. Словно всю тоску сдуло ветром или смыло дождем.

Казалось бы, всего ничего дороги, а Марина и впрямь отключилась. Сколько она там спала? Пару минут? Да только сон, словно обидевшись, что его так грубо прервали, развернулся и удалился в ночь, оставив девушку наедине с ее мыслями. Было их много, самых разных: и пугающих, и волнительных.

Сейчас, когда схлынули страх и возбуждение, когда совершенно посторонний человек поверил ей и принял ответственность за поиски Елизаветы Львовны, Марина начала осознавать, как глупо себя вела. Стало стыдно и за промокший халат — как только пришло в голову выскочить из дому неодетой! — и за слезы, и за то, что навязалась Звягинцеву, не заплатив. И вдвойне стыдно было оттого, что хотелось, наоборот, представиться Андрею Ильичу умной и взрослой, чтобы и сомнений у него не возникло, что доверять ей можно. Да и не только в этом.

Ах, боязно признаваться даже самой себе, но было что-то в Андрее Звягинцеве такое, что хотелось смотреть на него и смотреть, надеясь, что вот мелькнет на жестко очерченных губах мимолетная улыбка, отчего просияют и глаза сразу, и весь он станет иным совсем — теплым, близким. И мечталось увидеть его именно таким — в солнечный день, радостным, беззаботным.

Елизавета Львовна постоянно Марине говорила, что историк должен уметь подмечать детали не хуже художника. Всякий раз, показывая разные вещи, старая учительница объясняла, как понять их возраст, и чем плохое обращение с предметами отличается от следов, оставленных самим временем.

Марине ее уроки подарили наблюдательность и умение анализировать. Вот и теперь девушка вспоминала все, что успела увидеть вокруг дома и в приемной у Андрея Ильича, и приходила к выводу, что тот небогат, одинок и неприхотлив, хотя аккуратен и педантичен даже.

Сейчас уже совсем не верилось, что свет был выключен ради экономии. Не сэкономил Звягинцев, просто не нашлось у него средств заплатить за электричество. И щеки у него худые, показалось, будто ввалились даже. И под глазами тени. А тут еще она ему на шею села. Но все равно взялся за дело, даже без денег, коих у него, видать, и так не водится.

А с другой стороны — самоходка, удовольствие недешевое. Да еще такая самоходка — большая, лаковая. Вроде красная, но в темноте толком не понять было. Такие на заказ делают. Хотя, может, от лучшей жизни осталась, вот он ее и бережет как память? Дом у него, кстати, тоже непростой — деревянный, из толстого лиственничного бруса, но стоит на каменном основании.

Таких лет двести назад много строили, модным среди дворянского сословия было. Считалось, что через камень от земли зло не придет, а вечное дерево сверху его не пропустит. Под краеугольный камень обязательно клали жертву. Кто петуха черного, кто белого козла, а то и корову. Жаль, темно было, не могла Марина рассмотреть, что за знак стоит на камне у входной двери — по нему определить можно, какую жертву приносили, кто дом хранит. Оно и на характер семьи указывает, и на ее благосостояние. Может, в следующий раз…

От мысли о новой встрече Марина счастливо прижмурилась и зарылась лицом в подушку. Но тут же вскочила, откинула с лица выбившиеся из косы пряди и, как была, босиком, кинулась к столу — за дневником. Воровато оглянувшись на дверь — не проверил бы кто, чем она тут ночью занимается, — девушка зажгла ночник и раскрыла заветную тетрадь.

«Не думаю, что все происходит, как в романах, кои любит читать маменька. Вымысел — это для дам романтичных. Сейчас и вспомнить стыдно, как обожглась я на подобном год назад, когда мечтать вздумала о том Казимире Баранко из первой мужской гимназии.

Вроде и сердце бешено билось в груди, и дыхание перехватывало, а только обманули они меня, гнилой оказался человечишка, совсем не тот, за кем хочется идти всю жизнь. Вот написала это, и самой смешно стало: как ведь страдала, в подушку ревела, что на меня не смотрит. Пока не поняла, что Казик на любую посмотрит, которая поманит, с любой загуляет. А то еще и сам соблазнит, пока дружки его ставки на девушку делать будут. Противно.

Но сегодня случилось со мной невероятное. Вроде и страха столько было, и была я в отчаянии, а только встреча с человеком необычайным — добрым, сильным, умным — перевернула что-то в душе. И часа не были мы знакомы с Андреем Ильичом, а вот уже и спать не могу, все думаю о нем.

Отчего так легко согласился помочь мне, даже не будучи уверен, что услуга его будет оплачена? Есть ли у него камень за душой или и впрямь благороден настолько, что посчитал правильным помочь в беде старой женщине? Ежели последнее, то еще мне страшнее становится. Я же тогда и вовсе не смогу справиться с чувствами, что вызвал он во мне.

Вот сейчас пишу и понимаю, что даже внешность его обрисовать мне не под силу. Не знаю, какого цвета глаза у него, какого волосы — ничего в темноте не разобрать было. Даже сколько лет ему, не скажу. Вроде молод, да только мало ли как со мной та керосиновая лампа шутила. Герочка вот черным почти казался, без единой рыжинки. Каким окажется Андрей Ильич при свете дня? Вдруг да увижу я его совсем другим? А сердце все равно стучит гулко, доказывая, что встретила я самого лучшего человека…»

Долго просидела Марина, подробно рассказывая дневнику обо всем, что случилось в этот день. Спать легла поздно, да только никто не отменял занятий в гимназии. Пришлось вставать, как обычно, в семь, приводить себя в порядок. Маменька ревностно следила за тем, чтобы дочь из дому неубранной не выходила. Знала бы она, как Марина накануне под дождем в халате бегала!

Да и после гимназических уроков у девушки дел было по горло. Едва успела забежать домой, пообедать, а уже время нестись на заседание исторического общества.

Руководила сим почтенным собранием женщина странная, эпатажная, но ума и образования немалого. Забава Генриховна Петрофф имела некое сродство с кем-то из городской управы — то ли с самим градоначальником, то ли с одним из его друзей-заместителей. Оттого ей прощалось многое, за что другие дамы были бы заклеймены и осмеяны. Лет Забаве Генриховне было слегка за тридцать, и в жизни она успела повидать многое, побывать в странах чужедальних и привезти оттуда взгляды то ли дикие, то ли, напротив, настолько прогрессивные, что тихий Ухарск до них попросту не дорос.

Начать с того, что сильный пол, за редким исключением, Забава Генриховна не уважала, убеждена была, что нет ничего такого, что бы мужчина смог, а женщина — нет. Оттого и работать предпочитала с дамами и ученицами женских гимназий. Однако, надо отдать ей должное, к знаниям относилась не просто с уважением, а с восхищением, и тут различий по полу не делала. Так, в помощниках у нее трудился Аркадий Илларионович Доничев, старик лет семидесяти, некогда преподававший историю и общественные науки аж в столичном университете, а на пенсии осевший в провинции, поближе к дочери с внуками. Старичок был живенький, веселый, отъявленный спорщик.

А вот в самом молодежном отделении Исторического общества задержались лишь двое парней из второй мужской гимназии — любопытный сутулый очкарик Димочка Карский и молчаливый, иногда казавшийся туповатым Петр Силин. Зато девушек было аж пятеро, включая Марину, причем, одна, Дашенька Шевцова — из реального училища.

Выглядела Забава Генриховна тоже непривычно. Носила она исключительно брюки, чем эпатировала ухарских кумушек. И хотя брюки те были широки и во время ходьбы от юбки не сильно отличались, вся их неприличная суть проявлялась, когда Забава Генриховна седлала свой велосипед — с большим и непривычно широким передним колесом и маленьким задним. В дополнение к штанам, для верховой езды на этом монстре женщина надевала шляпу с очень высокой прямой тульей, ровно срезанной поверху, сапоги или сандалии на шнуровке и очки-консервы, которые именовала звучным иноземным словом “гоглы”.