Сильно приталенные пиджаки или жилеты с глубоким вырезом, больше походившие на старомодные корсеты, чем на верхнюю одежду, дополняли образ женщины, словно пришедшей из какого-то неизвестного времени — то ли прошлого, то ли будущего.

Но не взгляды и внешний вид Забавы Генриховны заставляли Марину восхищаться этой женщиной и в то же время побаиваться ее. Наставница не признавала ложь ни в каких ее проявлениях, в том числе, и в светских условиях. Если ей кто-то казался глупым, безвкусным, обманщиком или вертопрахом, она говорила об этом прямо, не то чтобы не стесняясь в выражениях, но и не пытаясь как-то смягчить свое мнение.

Но и восторг свой и благорасположение она выражала так же. Оттого очень уж боязно было попасть ей на язык — ведь никогда не промахивалась в своих суждениях.

«Димочка, у вас красивый нос, хоть вы и прячете его за этими уродливыми очками. Поэтому постарайтесь не совать его куда не следует, еще укоротят. И смените уже оправу на металлическую! В роговой вы похожи на филина».

«Дашенька, я понимаю, что вы будущая белошвейка, но здесь вы создаете макет Зронской крепости, а бойницы кружевными не бывают».

«Силин, вы молчите так, словно глупы, а я ведь точно знаю, что мозги в вашей голове водятся».

«Аркадий Илларионович, не смотрите на меня влюбленными глазами. В своей молодости вы посчитали бы меня гулящей девкой, а в таких не влюбляются».

Марине лишь раз довелось испытать на себе подобное примерно год назад. «Мариночка, вы выглядите так, словно влюбились в прохиндея. И не спрашивайте, откуда я знаю. В вашем возрасте в других не влюбляются. Вам ведь главное, чтобы мордашка была смазливой, а такие мужчины хуже глупых баб, все их достоинство лишь во внешности — и в той, что на виду, и той, что в штанах». Хорошо еще никто посторонний не слышал, наедине было сказано. И то девушка тогда полночи проплакала.

Поговаривали, что Забава Генриховна оттого такая странная, что в заокеанском своем путешествии развила у себя магию особенную, только тем дальним женщинам-шаманкам свойственную. Врали, скорее всего. Но вот странность: о своих способностях госпожа Петрофф предпочитала умалчивать, любой разговор на эту тему пресекала или отшучивалась. Но какая-то магия у нее определенно была.

В тот день никаких подвохов не ожидалось: обычное заседание общества, доклад о шинджурской экспансии 1619 года должна была подготовить Анюта Крещенская, что тоже училась во второй женской гимназии, только на год младше. Потом каждому предстояло заниматься выбранным еще в конце прошлого года прожектом. Марина своим гордилась. Как дочь мастера-строителя она захотела создать макет церкви святого Николая Чудотворца. Церковь та стояла когда-то в центре Ухарска и была истинным произведением архитектурного искусства: по белому мрамору облицовки фасадов, привезенному тогдашним градоправителем аж из самой Литарии, шла удивительно красивая резьба.

Однако около двухсот лет назад случился в Ухарске большой пожар. В результате кровля церкви обрушилась, две стены пошли трещинами, мрамор и вовсе раскрошился. А как начали восстанавливать город, прежде чем епархия озаботилась, ушлый народец растащил камни себе на потребу, от церкви даже фундамента не осталось.

Новый храм отстроили на западной окраине, отрезав под него немалый кусок земли, где расположились и церковные службы, и богадельня, и погост.

Но город тоже стал расти на запад — с северо-востока наступало на него болото. В итоге старое кладбище и церковь при нем нынче оказались в центре, а на месте разрушенного храма теперь была падь, которую так и называли — Николаевской.

Вот по старым чертежам и рисункам Марина и восстанавливала внешний вид этого потерянного здания. И изрядно преуспела: сделанные из папье-маше белые резные стены уже заняли свои места. Оставалось только внутреннее убранство воссоздать да купола потом приделать. Девушка даже думала, что, если закончит до рождества, возьмет еще какое-нибудь задание — попроще.

Однако не судьба была ей в этот раз заняться прожектом.

— Марина, ты у нас самая свободная, вполне можешь сегодняшний день пропустить, не корпеть над своей работой. Так что поедешь со мной, — повелительно заявила Забава Генриховна сразу после того, как был прочитан и обсужден доклад Анюты.

— Куда? — растерялась та.

— Чертежи старые нужно отвезти в Горчаковские бани, господину Давгарову Аристарху Витальевичу, главному архитектору-реставратору. А погода, как назло, испортилась. Короб-то у меня непромокаемый, да только защелка на нем слабовата, еще распахнет ветром, разлетится все, попортится. Поедешь за моей спиной, пассажиром, будешь держать его крепко.

Погода и впрямь была пренеприятная: дождь прекратился, но окончательно уйти не собрался, висел угрожающими тучами, при этом усилился ветер и принялся гонять над городом серую хмарь вперемешку с пожелтевшими листьями. Ехать Марине никуда не хотелось, да только Забаве Генриховне разве откажешь? А с другой стороны — Горчаковские бани же! И пусть Андрей Ильич не посчитал их самым перспективным местом поиска, проверить все же нужно. Вот как раз и проверит. Заодно и повод зайти к нему вечером появится. А то голову уже сломала, под каким предлогом сегодня наведаться. Понятно же, новостей пока особых быть не должно.

Вот так вышло, что в три пополудни Марина месила ботиночками строительную грязь в паре верст от родной гимназии. Короб они с Забавой Генриховной несли вдвоем, держа за боковые ручки. Тяжелым он не был, все же полые свитки внутри, но зато объемным — в обнимку не походишь. Девушка старательно смотрела под ноги, боясь наступить на острый обломок.

— А это еще кто у нас тут такой появился? — заинтересованно произнесла госпожа Петрофф.

Марина подняла голову и едва не вскрикнула: с немолодым мужчиной, из-за густой седой шевелюры похожим на льва, беседовал Андрей Звягинцев. Риторический вопрос Забавы Генриховны он, судя по всему, услышал, обернулся.

— Вот, Андрей Ильич, как раз и познакомитесь с Забавушкой, — басом произнес седой, который, похоже, и был Аристархом Витальевичем Давгаровым. — Вы же мне чертежи принесли, дорогуша, как я понимаю? А тут вот молодой человек очень интересуется старинными методами заложения фундамента в таких больших постройках. Прошу любить и жаловать, кстати, Андрей Ильич Звягинцев, Забава Генриховна Петрофф.

Андрей расплылся в улыбке, склонился ручку Забаве Генриховне поцеловать. Марина глаз от него отвести не могла. Хоть и узнала с первого взгляда, но совсем другим сейчас представился ей Звягинцев. Высок, строен, хотя и пониже батюшки будет. А волосы не темные совсем — светло-русые. Вроде причесаны аккуратно, только ветер треплет их, челку на глаза бросает, и вид от этого становится какой-то бесшабашный, хулиганский даже. И глаза прозрачные, цвета едва народившейся весенней зелени, с легкими смешливыми морщинками в уголках. А вчера черными казались. Лицо лепное, но не видно на нем голодного измождения. Может, оттого что выбрит чисто сегодня. Нестарый совсем. Красивый…

Вот только восторг упорно смешивался с горькой обидой: сыщик и не посмотрел в ее сторону, зато рассыпался в комплиментах наставнице, взглядом восхищенным облизывал. Нет, Марина понимала, что Забава Генриховна — дама эффектная, да и экстравагантная к тому, на нее внимание не обратить трудно. Только что же получается: сама она и простого «здравствуйте» не заслужила? К глазам даже слезы подкатили, но девушка изо всех сил постаралась их сдержать.

— Ах, что же это я! — воскликнул вдруг Звягинцев, изобразив смущение. — Дамы тяжести таскают, а я и не подумал помощь предложить!

Тут он ловко нагнулся, вроде бы собираясь отнять у наставницы ручку короба, но голову повернул, улыбнулся уголком губ и подмигнул Марине.

И сразу с души отлегло. Поняла, что нельзя им показать свое знакомство. Вдруг как Андрей Ильич подозревает этого Давгарова? Ну, конечно! Фундамент! А где фундамент, там и подвалы! Именно их сыщик увидеть хочет!