Эх, придется послезавтра перед занятиями пробежаться на Долинский проспект. Очень Елизавета Львовна марципаны из кондитерской Власова уважает, вот ими Марина ее и порадует.

— А отчего вы пожалели, что чайник не шинджурский? — не смогла скрыть любопытства девушка.

— Да кто бы мне старинный шинджурский чайник за десять «рублев», — Елизавета Львовна хихикнула, как девчонка, — продал бы на обычной городской барахолке? Это же не просто керамика, это целая глава истории Подлунной империи.

И полился плавный рассказ о временах правления в Шинчжурии династии Зан-Винов, о непревзойденных мастерах с горы Кануси, у подножья которой текла полноводная река Чунг. Глубоко под горой, в пещерах, затопленных одним из рукавов реки, добывали гончары волшебную глину цуон, что сверкала после обжига всеми оттенками неба — от цвета зноя, едва окрашенного голубым, до темно-синего ночного колера.

А еще о человеческой зависти и злобе, о жадности и жестокости. Славилась удивительная керамика Подлунной империи по всему миру, издалека за ней приезжали, большие деньги платили. А когда пришли захватчики с севера, взыскующие богатств и славы Подлунной, гончары не пожелали сдаваться. Небольшой, но гордый их поселок был обнесен крепостной стеной, преодолеть которую захватчикам оказалось не под силу. И тогда пригнали они по реке две ладьи с горючей крупой, подожгли и послали на отвесный берег к подножию Кануси. Взрыв был такой силы, что начался обвал в пещерах, а за ним, как карточный домик, сложилась и вся изъеденная переходами гора, погребя под своими обломками и гончаров с их семьями, и секрет изготовления уникальной керамики, и само месторождение глины цуон.

И пусть позднее войска императора Ай-ми Зан-Вина одержали сокрушительную победу и погнали северян обратно на их земли, вернуть богатства горы Кануси никто был не в силах. А изделия старых мастеров по сей день считаются лучшим украшением в любом доме Подлунной. А еще говорят, что сохранилась с тех времен лишь посуда, сделанная в последние годы существования поселка. Потому что нашли гончары секрет, как сделать ее небьющейся.

— Так что, деточка, шинджурская керамика времен Зан-Винов — это не просто редкость в наши дни, это ценность великая — и культурная, и историческая, — закончила рассказ учительница, когда они уже свернули в свой двор.

— Ох, до чего ж вы складно рассказываете, Елизавета Львовна! — раздалось сзади. — Я прям заслушался.

— И тебе добрый день, Мишенька, — обернулась женщина. — Что за дела у тебя в нашем дворе нынче?

— Да я так… — смутился мужчина лет тридцати пяти, помятый и заросший, да и вообще никак не походивший на любителя истории. — Вас вот услышал да следом пошел. Не обессудьте, — он развел руками, демонстрируя в улыбке отсутствие верхнего переднего зуба.

Марина на всякий случай сделала крохотный шажок за спину Елизаветы Львовны и начала оглядываться по сторонам: кого на помощь звать, если что.

— Я рада, что тебе интересно, Мишенька, — улыбнулась женщина.

— А… ну да… интересно, да. Так я пойду?

— Иди, Мишенька, иди, — царственным жестом отпустила его Ланская, и мужик поспешно заковылял в сторону выхода со двора на Хлебную улицу.

— А кто это? — неуверенно спросила Марина.

— Мишенька-то? Ученик мой бывший. Я же и в мужской гимназии преподавала, и в вашей, женской. Хороший мальчик, да только судьба у него все не складывается, — Елизавета Львовна покачала головой в такт каким-то своим мыслям. — Ну что, пойдем ко мне чай пить или побежишь домой?

— Сначала вас провожу, чтобы Панфильевна опять не прицепилась, — решительно заявила Марина.

Анна Панфильевна Цапкина проживала рядом с Елизаветой Львовной, тоже на первом этаже. Окна их кухонь выходили во двор. Вот только у старой учительницы под окном почти круглый год цвели цветы — то одни, то другие — в огороженном кружевной кованной оградой палисаднике, а у Панфильевны клочок земли облюбовали под туалет все окрестные кошки.

Приваживала их бабка Нюра отовсюду, подкармливала, даже зимой форточку открытой держала для нахлебников. Из-за антисанитарии и вони на нее ополчились все соседи: что ни день, то скандал. А уж поскандалить Панфильевна была мастерица — дай только повод. Вот ограда та ей жить мешала. Как же, кошакам через нее проходу нет, не нагадишь.

За то и невзлюбила Ланскую — где видела, там задевала. А с Мариной связываться побаивалась, потому что отец ее, Виктор Афанасьевич Клюев, известный в городе мастер-строитель, уже не раз грозил старой перечнице санитарный приказ вызвать да через суд вовсе вонючую старуху из приличного дома выселить.

— Ну, раз не торопишься, поможешь мне с цветами, — обрадовалась Елизавета Львовна. — А то я в прошлый раз на приступочку встала, чтобы колумнею полить, да что-то голова закружилась.

В квартире у учительницы растений тоже было видимо-невидимо. Просто зимний сад какой-то. Марине нравилось. Она и у себя в комнате завела несколько горшочков с бегонией и геранью. Пока вот такими неприхотливыми, не то что у Ланской: у той и подкормки разные для каждого цветка, и полив по правилам. Марина их все пока не выучила, хоть и старалась. Но помочь всегда была рада.

Жаль только, надолго задержаться не смогла, Герострата, роскошного наградного кота импер-куна не увидела — не пожелал выйти к гостье. И хотелось бы остаться, тем более что Елизавета Львовна предлагала почаевничать. Но частные занятия — частными занятиями, а гимназические задания никто не отменял.

Марина мечтала стать историком или археологом, ездить на раскопки, добывая всякие редкости, или, наоборот, изучать их, привезенные другими, в тиши музея или лаборатории, чтобы белых пятен в прошлом оставалось все меньше. Она и магический дар собиралась развивать именно в этом направлении. А как же! Это те, кому стремиться не к чему, могут на такую важную вещь забить да так всю жизнь и прожить без волшебства. А если решаешь стать серьезным специалистом, нужно над собой работать. Марина мечтала научиться заглядывать в суть вещей, проникать в их историю.

Точные науки девушке не давались, а может, просто не интересовали. Но как раз сегодня нужно было выучить новый материал по геометрии и решить аж восемь задач по нему. И это заранее вгоняло в тоску. Марина подумала, что сначала быстро напишет сочинение, которое задали по изящной словесности, потом прочитает параграф по основам магии, и только потом займется ненавистной геометрией.

Распрощавшись с Елизаветой Львовной, девушка перебежала через двор в дом напротив и легко взлетела на третий этаж.

— Я дома, — крикнула, открыв дверь своим ключом.

— Мариночка! — матушка выплыла из гостиной, прижимая к груди очередной хлипкий томик любовного романа.

Была Ангелина Всеславна (хотя она предпочитала, чтобы называли ее Анжеликой) женщиной видной и яркой, и Марина нередко жалела, что пошла в отца внешностью. Не дала дочке природа ни таких вот огненных волос, ни тонкой, словно светящейся изнутри белой кожи, ни плавных округлых линий в фигуре. Если что и унаследовала девушка от матери, то лишь романтичность натуры, но и ту отец, к примеру, относил к ее юности, а не к складу характера.

— Здравствуй, мама, — Марина мимолетно приложилась поцелуем к напудренной щечке родительницы.

— Ты где так долго сегодня? — капризно поинтересовалась та. — Анфиска давно ушла, мне даже чаю заварить некому.

— На занятиях, мама, я сегодня у Елизаветы Львовны была.

— Ах, ну да, — обреченно прикрыла глаза женщина. — Вот всегда так, даже в романах: от гордости одни неудобства. Зато потом воздается сторицей.

— О чем ты? — не поняла девушка — мысли ее сейчас были заняты вопросами, что приготовила на обед домработница Анфиса и о чем именно писать в сочинении по изящной словесности.

— Мы с папой так тобой гордимся! Ты такая у нас умница, в университет поступать решила. Да только тебя теперь и дома не бывает с этими занятиями. Одни неудобства, одни неудобства!