Марина голос не узнала. Шаги одного из воров стали приближаться. Зашелестели листья монстеры, словно их сдвинули. У него был фонарь! Не спасло в этот раз доблестное растение! Девушка зажмурилась и принялась молиться. И тут издалека раздался грохот, звон бьющейся посуды и свирепый кошачий рык. Вор, тот, что в кухне шарил, завизжал, как поросенок недорезанный. От неожиданности Марина вздрогнула, нога дернулась непроизвольно. Горшок с гибискусом окончательно потерял равновесие и с грохотом рухнул на пол.

Заорал — от страха, наверное, — второй вор, который был уже совсем рядом. А потом торопливые шаги и хлопнувшая дверь возвестила, что негодяи сбежали.

— Мру-ру? — вопросительно прозвучало от двери в кабинет.

— Спасибо, Герочка! — с чувством произнесла Марина и отодвинула штору. — Только, пожалуйста, не говори Андрею Ильичу, что я здесь была! Мне ведь нельзя было. Он сердится станет. А я как лучше хотела.

В свете уличных фонарей отчетливо было видно огромное земляное пятно на полу, раскиданные черепки от горшка, поломанный гибискус, рассыпавший вокруг красно-оранжевые цветы. И Герострат, смотревший на нее с точно таким же снисходительным выражением, как давеча сыщик смотрел у себя на кухне. Но Марине в этом взгляде почудился вопрос: как ты это от него скроешь? Действительно, если на пол сойти, следы на рассыпанной земле останутся.

Девушка поджала губы, презрительно фыркнула и влезла на подоконник ногами. Примерилась и перепрыгнула на стол, оттуда, наступая на края горшков, добралась, не касаясь пола, до выхода из комнаты. Забрала лейку, снесла на кухню, спиной чувствуя недоуменный взгляд импер-куна.

Вот так! А теперь точно пора спать!

— Гера, ты идешь или остаешься?

Кот молча прошмыгнул мимо нее в парадное и скрылся в ночи.

Утро у Андрея началось с откровения: он узнал, зачем похитили Ланскую. По праву мог бы гордиться собой, ежели умел бы подобное в принципе и не был склонен приписывать свои заслуги другим. А вышло это вот как.

Накануне Клюеву он доставил домой, чуть ли не за руку довел до двери. Хотел, было, сразу уйти, да только Марина своим ключом замок отомкнула, обернулась попрощаться, как в прихожую вплыла красивая дородная женщина и с восторженным любопытством уставилась на Андрея.

— Познакомься, мама, это Андрей Ильич Звягинцев, он меня спас сегодня. А это, — повернулась девушка к сыщику, — матушка моя, Ангелина Всеславна.

Андрей приподнял шляпу, стараясь продемонстрировать госпоже Клюевой левый полупрофиль — с такого ракурса не было видно разбитого лба.

— Как так спас?! — ахнула хозяйка дома. — Что случилась, Мариночка? Ой, да проходите же, чего в пороге стоять.

И начались расшаркивания — охи, вздохи, благодарности, приглашения. Насилу сбежал. Хватило ему на сегодня Марины Клюевой с ее самодеятельностью, чтобы еще и с томной ее родительницей общаться.

Для себя Андрей твердо решил, что за все художества, что ему сегодня девчонка устроила, имеет право немного отдохнуть вечером. Так почему бы не навестить несравненную Забаву Генриховну? Прелесть этой женщины в том, что не жалеть станет, а насмехаться, и сразу все проблемы покажутся несерьезными и решаемыми.

Однако прежде следовало все же заглянуть к милейшему доктору Григгеру Антону Силантьевичу. Лучше бы, конечно, на дом, но это до вечера ждать, а у Андрея планы. Придется заехать к Григгеру на работу, в морг. Заметь Андрея там Сторинов, опять ворчать станет, что губернскому выскочке самый смачный кусок, и никто не в силах отказать. А разве Звягинцев виноват, что знаком с доктором с детства, со своих разбитых коленок?

Антон Силантьевич частым гостем в их доме бывал, всю семью пользовал, с отцом дружил. Вот отец его когда-то и сбил с панталыку, увлек сыскным делом. И ушел милейший доктор из медицины в изучение преступлений, или, как теперь модно стало говорить на иглитанский манер, в криминалистику.

По возрасту давно уже Григгеру пенсион вышел, но неугомонный исследователь работу бросать не собирался. Более того, взялся он на старости лет литературно описывать случаи из своей обширной практики. И не просто так, а с расследованиями всякими, приключениями. Такие истории все больше набирали популярность, и Антон Силантьевич в Ухарских газетах печатался с продолжением. А поскольку трепетно относился к своей ответственности перед читателями, дабы не писать откровенную ложь, просил дорогого Андрюшеньку уделять внимание его экзерсисам и поправлять то, что там криво по части сыскного дела. Такие вот связи были у Звягинцева в лаборатории сыскного приказа.

В том, что придется ехать в морг, был и еще один минус: располагалось сие заведение в Сенном тупике, узким отнорком отходящем от Кормовой. На машине по нему не проедешь, а Кормовая — место такое, оставлять самоходку боязно, на части разберут, а что не унесут, то попортят. Придется на Карайского встать, а дальше пешком. Ну да ничего, ноги, поди, не отвалятся.

Доктор Андрею, как всегда, обрадовался. Над разбитым лбом разохался, постучал по нему пальцами, и от ссадины ничего не осталось. Улику (если, конечно, это улика) принял, изучил и экспертное заключение выдал: принес под когтем Герострат обрывок листа кицунского клена. Многие его еще шинджурским называют, но то неверно. Вот только не мог сказать милейший Антон Силантьевич, где сие редкое для здешних земель и тем более Ухарска растение произрастает. Посоветовал обратиться к какому-нибудь знатоку ботаники. Вот, к примеру, Сан Саныч Лежалкин, учитель естествознания из первой мужской гимназии, очень даже в этом вопросе разбирается.

Звягинцев подумал, что вполне бы мог сходить с таким вопросом к Ланской, тоже ведь знаток. Но, увы, Ланской не было, а лист, принесенный котом, был, и, вполне вероятно, мог вывести Андрея на место, где старую учительницу скрывают. Или даже прямо на преступника. А мог и не вывести. Служба сыщика такая: всегда много мороки и мало видимого результата.

Но лист зацепкою был.

Андрей хотел, было, уже метнуться в гимназию, но глянув на карманный хронометр, понял, что опоздал, занятия закончились. А где этот Лежалкин проживает, Григгер не знал, и сам Звягинцев — тоже. В его бытность учеником такого преподавателя у них еще не случилось.

Распрощавшись с милейшим доктором, Звягинцев поспешил к самоходке. Однако едва свернул на Кормовую, дорогу ему преградил незнакомый мужик. Вроде и не хилый, но какой-то обрюзгший, с мешками под глазами и сизой щетиной на щеках, явно любитель за воротник заложить. Андрей с тоской подумал, что снова придется драться, и утешил себя тем, что с этим бухариком справиться будет просто.

— Ну что, паря, дотаскался по порядочным девушкам? Ты чего девчонку позоришь, на самоходке своей, как шлюху какую, раскатываешь?!

— Чего?! — опешил Андрей.

— С Маринкой, говорю, с нашей улицы всюду таскаешься. А она девочка порядочная! У нее эта, как ее… репунтация, во! Знаешь, чо такое? Вещь хрупкая, как веточка, или карандашик ее гимназический. То-оненький! Чуть прижал — и сломался. А назад не вернешь. Позоришь девку!

«Карандашик. Тоненький. Сломался. Не пишет. Чем писать? Кровью», — пронеслись мысли у сыщика. Он аж зажмурился на миг от догадки.

— Так! Не знаю, откуда ты, такой защитничек, выискался, но я не таскаюсь и не позорю. Марина Клюева моя невеста. И провожать я ее буду всюду. А то взяли моду девчонок по подворотням душить… — договорить он не успел: сзади раздался воинственный мяв и приглушенный крик. Звягинцев на мгновение обернулся, успел заметить удаляющуюся спину Бурлакова. — Ах, вот оно что, защитничек, — зло выплюнул… в пустоту. Пропойца, видимо, сообразив, что подмоги не будет, моментально скрылся в рюмочной. — Герострат, за мной! — рявкнул Андрей в глубину улицы. — У нас есть дело!

Кот мгновенно нарисовался в двух шагах.