Когда старик в очередной раз вышел в подсобку, Андрей наклонился к Забаве и шепотом попросил у нее помощи. О том, что ищет подвал в старом доме, получается, уже растрепал. А вдруг как перевезет Доничев Ланскую в другое место или убьет вовсе? Старичок виду был невинного — так часто выглядят записные маньяки. Вот и нельзя с него глаз спускать. Но не сидеть же тут до вечера. Все это он и объяснил госпоже Петрофф.

— Вы, Забава Генриховна, придержите его на месте до шести вечера ровно. А там я послежу, выясню, куда и за чем направится.

— С условием, — кокетливо погрозила та пальчиком: — придете потом ко мне и все расскажете. Интересно же, и впрямь мой помощник маньяк, или то у вас ложный след такой вышел.

— С радостью! — согласился Звягинцев и на том распрощался.

Путь его теперь лежал во вторую женскую гимназию, где планировал он переговорить в учительской комнате с осведомленными дамами-преподавательницами, узнать побольше о Ланской и ее связях.

Андрей легко располагал к себе людей, и дамы чиниться не стали. Угостили сыщика чаем с баранками и засыпали ворохом сведений. Они не врали, но иногда рассказывали то, во что сами не слишком верили. А вот о Елизавете Львовне хорошее говорили искренне. Но уж очень неправдоподобно звучало многое: и магией она любой класс держать могла, и подход даже к самым закрытым или вредным девочкам находила, и любили ее ну прямо все поголовно, никому плохого не делала. Не бывает так с живыми людьми! А с другой стороны, пока никто вообще ничего плохого о старой учительнице не сказал. Марину спросить, так она и вовсе святая.

Одно воспоминание цеплялось за другое, истории накапливались. Молоденькая учительница землеописания активно строила Андрею глазки, и все истории ее были выдуманными от начала до конца. Но чувствовалось, что не со зла это, а чтобы внимание привлечь. Девушка была миленькая, и в другой раз Звягинцев на нее внимание, может быть, и обратил бы, но сейчас вот совсем ему не до того было. Забава — другое дело, она честно отношения без чувств и взаимных обязанностей предложила, и Андрею именно то и нужно было в его-то жизненной неустроенности.

Дамы бы и дольше чирикали, всякое вспоминая, да только время у сыщика вышло. Пора было встречать с работы Доничева. Все же нервничал Звягинцев изрядно: вдруг как выдаст себя чем-нибудь Забава Генриховна, поймет старик, что специально она его задерживает. Как бы не обидел! Все же не женское это дело — за преступниками следить.

На сердце у Андрея полегчало только тогда, когда увидел, как вместе выходят из здания госпожа Петрофф и Аркадий Илларионович, раскланиваются да и расходятся в разные стороны.

Далее Звягинцев занялся слежкой за стариком самолично. И водил его от аптеки до места проживания, после на почту, а затем и опять домой. Сидя на волглой лавочке, Андрей видел, как в четвертом этаже, где Доничев проживал, зажегся свет, и думал уже сворачивать слежку, потому как изрядно замерз и даже чихнул пару раз. Но тут свет внезапно погас. Андрей насторожился. Неужто еще куда собрался подозреваемый?

И правда: через пару минут дедок вышел из подъезда в темном пальто, высоких ботинках и с кашне на шее, скрывавшем половину лица. Оглянулся подозрительно, точно чуял слежку, шляпу надвинул пониже на глаза, примяв тулью с зеленой атласной лентой, и отнюдь не старческой походкой заспешил через арку на улицу.

Андрей двинулся за ним, стараясь не терять старика из виду. Он действовал по всем правилам: приотставал, не давая себя заметить, догонял, а иногда и заходил вперед, в карманное зеркальце разглядывая происходящее позади: не свернул ли резко подозреваемый.

Тот шел сосредоточенно, постукивая тростью. Опавшие листья липли к лакированному стеку, и казалось, Доничев специально их собирает. По сторонам он не смотрел, лишь ускорил шаг, когда дождь пошел сильнее.

А Андрей вдруг понял, куда они направляются: к дому Ланской!

Глава 7

Из гимназии Марина прямо домой не пошла, завернула на набережную. Вспомнилось ей, что любовалась Елизавета Львовна обливными горшками у торговца, промышлявшего на барахолке почти каждый день. Купить не купила — тяжелые они, а домой спешить не хотелось. Вот теперь как раз и пришел черед парочке таких, надо же сансеверию с бегонией, которую на кухне опрокинули, спасать. Болотник, кстати, тоже от нового дома не откажется: горшок не разбился, но тесно растению в старом, надо бы заменить.

Торговец — ох и ушлый же мужичонка! — заболтал девушку так, что сама не заметила, как купила у него еще и мешок с богатой жирной землей, и черепки на дренаж. То копейки, конечно, но нести-то такую тяжесть как? Но дядька и тут подсуетился: гикнул, свистнул да сосватал ей своего знакомца с двуколкой. Хорошо, тот хоть сам на нее все погрузил, а то бы Марина в жизни не дотащила.

Так и подъехала она прямо к подъезду старой учительницы. Возница ношу сгрузил, но и только — уехал сразу. Пришлось самой все в квартиру затаскивать. Ну и Панфильевна, разумеется, тут как тут нарисовалась и давай Ланскую грязью поливать по извечной своей привычке. Вот, мол, и сама на ерунду всякую сыновние деньги тратит, и Маринку к тому приучает. Нет чтобы в ведро какое ненужное кусты свои дурацкие воткнуть, так она вон какие горшки для них покупает!

А Марина — сдуру, не иначе — возьми да ответь:

— А вы что, кошек своих с черепков кормите, посуды им жалеете?

Ох, лучше бы промолчала! Такого наслушалась! Мол, и рачительной хозяйки из нее не выйдет никогда, а значит, замуж никто не возьмет, и таким растратчицам две дороги — в тюрьму или на панель. А сама-то бабка Нюра домовита хоть куда, у нее ничего в хозяйстве не пропадает, и кошечки с нормальных мисочек кушают, только стареньких, еще батюшкой ее покойным заведенных. А посудку новую она и сама попользовать рада.

Схватила Марина мешок с землей и потащила поскорее в квартиру, чтобы от старой склочницы скрыться. Вот вроде знает про себя, что не такая она вовсе, как Панфильевна твердит, а все равно обидно подобное выслушивать.

В кухне вчера прибрали они с Андреем вместе, пол вымыли, осколки выкинули, растения временно пристроили в кастрюли с водой. Марина расстелила на столе старую газету, втащила на стул мешок с землей, дренаж — и принялась устраивать для начала бегонию: ей явно было хуже, чем сансеверии.

Посадив растение, срезав, как учила Елизавета Львовна, листья и соцветия, что вчера поломались, девушка потянулась поставить горшок на его законное место и тут только увидела, что стекло в углу окна отколото, а задвижки и вовсе нет — вырвали с мясом да, наверное, выкинули потом. Ищи ее теперь. Да и стекло менять надо. Нет, нельзя так оставлять! Это ж кто угодно влезть может!

И Марина помчалась к деду Пантелеймону. Задвижку он точно поставит, а стекло, если не сможет, то хоть дыру эту жестяным листом каким прикроет. Все лучше, чем, считай, нараспашку окно.

Дед Пантелеймон скучал в своей лавке и на просьбу откликнулся с радостью. Покопался, все нужное собирая в огромный мешок, да и пополз следом за Мариной.

В квартире Ланской подошел к окну, языком поцокал.

— Це хто такой нахабный влиз сюды? — спросил возмущенно.

— Да парни какие-то молодые, говорят, — не стала вдаваться Марина в подробности.

— Взялы щось? Багато чого дорогого забрали?

— Нет, вообще ничего. Я проверила. Перевернули только все. А потом, видно, спугнул их кто-то.

Она снова застелила стол газетой и занялась наконец несчастной сансеверией.

— О! То я слухал, Андрийко тут крычав, порядок наводыв!

— Андрейка? — переспросила девушка, пряча улыбку.

Вот уж не вязался у нее Андрей Ильич с детским именем.

— Хороший хлопец, наш, ухарський, сын Елены Марковны покойной. Жаль её, светлая була жинка, болезная тильки. Одного сына Ильюшке народила, и все, не змогла бильше. Але як мужа ее залетны розбойнычки вбыли, здаваты стала. А тут ще Андрийко додав: жонку прывез из Властынецу.