Конечно, все это было резко и чересчур откровенно. Тем не менее Хорни стремилась не свести счеты, а утвердить принцип. Что бы ни говорили Фрейд и некритично вторившие ему аналитики-женщины, женственность – главный дар женщины. Она не менее ценное существо, чем мужчина, несмотря на «спрятанные» гениталии и трудную работу по переносу любви с матери на отца. Например, психоаналитик Жанна Лампль де Гроот повторяла выводы Фрейда: «В первые годы развития личности маленькая девочка ведет себя в точности как мальчик, не только в отношении мастурбации, но и в других аспектах психической жизни – в выборе цели и объекта любви она маленький мужчина». Хорни не могла с этим согласиться.

Не мог согласиться и Эрнест Джонс, который вел с Фрейдом безрезультатную переписку по вопросу о женщинах и повторил свое несогласие с ним в трех серьезных статьях. После публикации работы о женской сексуальности мэтр выразил надежду, что Джонс изменит свое мнение. Сам вопрос «настолько важен и до сих пор не разрешен, что действительно заслуживает новой проработки». Но Джонс мог быть не менее упрямым, чем Фрейд. В 1935 году, представляя доклад Венскому психоаналитическому обществу, он защищал «энергичную» Карен Хорни и открыто отрицал, что женщина – это un homme manqué[257], «неизбежно разочарованное существо, старающееся утешить себя второсортными заменителями, враждебными ее природе». Главный вопрос, заключил он, звучит так: женщиной рождаются или ею становятся? Джонс не сомневался, что рождаются.

Книгу, в которой впервые был опубликован этот доклад, Джонс посвятил профессору Фрейду – в знак благодарности автора. Но ни аргументы Джонса и Хорни, ни три длинные, тщательно аргументированные и подтвержденные многочисленными фактами работы блестящего молодого психоаналитика Отто Фенихеля не произвели на мэтра впечатления. Фенихель стремился не столько опровергнуть тезис основателя психоанализа, сколько усложнить его: он соглашался с основными допущениями Фрейда, особенно о разочаровании девочки в матери и необходимости направить либидо на отца. При этом Фенихель считал открытие девочкой своей «увечности», а также эдипову фазу важными, но далеко не решающими психологическими событиями. «Эдипов комплекс и страх кастрации, – писал он, – это просто термины: психические реальности, которые за ними стоят, бесконечно разнообразны». Но Фрейд был убежден, что его критики не проводят четкую границу между врожденным и культурологическим аспектом женской сексуальности. В 1935 году, когда Джонс сформулировал главный вопрос о женщине, мэтр еще раз подтвердил свою позицию. Детскую сексуальность первоначально изучали у мужчин, но идея полного параллелизма развития мальчиков и девочек оказалась несостоятельной. Девочка должна сменить не только сексуальный объект, но и ведущую генитальную зону. «Отсюда возникают трудности и возможные торможения, которые у мужчины отсутствуют». Таково было последнее слово Зигмунда Фрейда в дискуссии о женщинах.

Он мог бы сказать больше. Назвав женщину «черным континентом», основатель психоанализа повторил старую банальность. Фольклор всех времен и народов о загадочности дочерей Евы намекает на фундаментальный, успешно подавленный страх перед женщиной, который с незапамятных времен ощущали мужчины. Фрейд подозревал об этом страхе. Когда Мари Бонапарт однажды заметила, что мужчина боится женщины, мэтр ответил: «Правильно делает!» В студенческие годы он восклицал, обращаясь к своему другу Эмилю Флюсу: «Как мудро поступают наши воспитатели, что так мало докучают прекрасному полу научными знаниями!» Женщины, убеждал он Флюса, «пришли в этот мир для чего-то лучшего, чем мудрость». Но Фрейд не удовлетворился просто признанием «черноты» континента под названием «женщина» – он стремился исследовать этот континент и составить его карту. Карта, которая получилась у мэтра, изобилует белыми, ничем не заполненными пятнами и во многом неверна, что доказали исследователи после его смерти. Но Фрейд пытался! Его твердый тон, возмущавший многих, его решительное заявление, что он лишен даже намека на тенденциозность, и его грубые нападки на феминистов – все это не пошло основателю психоанализа на пользу. Такое поведение отвлекало внимание от свежести его идей и предварительного характера его выводов. Фрейд полагал, что психоаналитики, склонные к феминизму, будут обвинять его в тенденциозности в пользу мужчин, тогда как сторонники могут обратить этот редукционизм против оппонентов. Такого рода агрессивное использование анализа, мудро заметил он, не приводит к решению. Зигмунд Фрейд отказывался признавать, что сам был достаточно агрессивен. Однако он не хотел тратить все свои силы на эту ограниченную, хотя и важную проблему. В конце 20-х годов ХХ столетия ему уже не терпелось двигаться дальше, позволить себе мучиться другими, еще более грандиозными загадками – загадками религии и культуры, которые заворожили его еще в детстве.

Для Фрейда значимость психоанализа – как при нахождении рядом с кушеткой, на которой лежал пациент, так и за письменным столом – была универсальной. Конечно, проведение анализа давало уникальную возможность вырабатывать и проверять свои гипотезы. Герметичная, высокопрофессиональная и практически невоспроизводимая, эта процедура всегда оставалась для основателя движения неиссякаемым источником информации, исходным пунктом многочисленных начинаний[258]. В отличие от психоаналитиков, которые пришли после него, он считал каждое из своих аналитических исследований таким же поучительным и таким же важным, как и все остальные. Однако искать корни цивилизации в скудном и носящем гипотетический характер материале – это совсем не то, что анализировать клинические данные. Но Фрейд не смущался и не чувствовал себя виноватым, когда с инструментами психоанализа вторгался в такие области, как искусство, политика или история древнейших времен. «Труд всей моей жизни, – подвел он итог в 1930 году, – был подчинен одной-единственной цели».

Незадолго до этого Фрейд проиллюстрировал свой вывод двумя очень популярными умозрительными очерками («Будущее одной иллюзии» – амбициозная и спорная работа 1927 года и «Недовольство культурой», не менее амбициозная и, если уж на то пошло, еще более спорная, вышедшая в 1930-м), однако, поддавшись своему мрачному настроению, он развенчал эти свои последние экскурсы в область культуры, обрушившись на них с безжалостной самокритикой. Основатель психоанализа назвал работу «Будущее одной иллюзии» ребяческой и слабой аналитически, неадекватной как признание. Подобного рода рассуждения, смесь «послеродовой» депрессии и суеверного оборонительного поведения, вошли у мэтра в привычку и не переставали удивлять его сторонников. Фрейд говорил нечто похожее несколько десятилетий назад, когда была издана книга «Толкование сновидений», а затем еще раз, признав «знакомую депрессию» после прочтения гранок «Я» и «Оно», но критика работы «Будущее одной иллюзии» была особенно яростной, на грани самобичевания. В октябре 1927 года, обещая отправить Эйтингону книгу, как только из типографии пришлют сигнальные экземпляры, Фрейд отмечал: «…аналитическое содержание работы очень слабое», да и в других отношениях она сто2ит не очень много.

Основатель психоанализа ощущал свой возраст и последствия рака. Протез причинял ему боль, а общее состояние ухудшалось из-за приступов стенокардии. В марте 1927 года к нему собирался приехать Арнольд Цвейг, и Фрейд заставил его немедленно выполнить обещание: «Не тяните слишком долго, мне скоро исполнится 71». В том же месяце, когда ему посоветовали отдохнуть в санатории, поскольку выглядит он неважно, мэтр жаловался Эйтингону: «Жить ради здоровья – это для меня невыносимо». Его теперь постоянно посещали мысли о смерти. Летом, приглашая Джеймса и Аликс Стрейчи присоединиться к другим его гостям в Земмеринге, Фрейд предупреждал их точно так же, как Цвейга: «Возможно, у нас будет не так уж много шансов для встречи».