В эволюции психоаналитической теории Зигмунда Фрейда «Толкование сновидений» является стратегическим центром, и сам Фрейд это понимал. Тот факт, что он выбрал сновидение в качестве самого показательного примера психической деятельности, очень важен: сон представляет собой нормальный, универсальный опыт. Поскольку во время работы над книгой о сновидениях Фрейд также планировал другие исследования распространенных, нормальных психологических процессов, он мог бы выбрать и другой исходный пункт. В конце 90-х годов XIX века Фрейд начал собирать характерные примеры разного рода оговорок, которые опубликовал в 1901-м под интригующим названием «Психопатология обыденной жизни». Кроме того, в июне 1897 года он писал Флиссу, что приступил к коллекционированию многочисленных еврейских анекдотов – эти истории тоже превратились в книгу, в которой Фрейд рассматривает связь шуток с подсознанием. И обычные оговорки, и самые примитивные шутки приводили его к дальним уголкам психики, но самым главным путеводителем для Фрейда было сновидение. Одновременно обычное и загадочное, странное и открытое для рационального объяснения, оно добирается буквально до всех областей психической активности. Соответственно, в теоретической, седьмой главе «Толкования сновидений» Фрейд подробно демонстрирует непревзойденный диапазон релевантности снов.

Выбор материалов для книги о сновидениях чрезвычайно показателен. Как отметил сам Фрейд в предисловии к первому изданию, сны невротиков обладают особенностями, которые могут негативно сказываться на их репрезентативности и поэтому мешать применению теории. Вот почему он опирался на сны своих друзей и детей, а также на сновидения, описанные в литературе, не говоря уж о собственных. В конце Фрейд уже не мог игнорировать материал, который могли бы предоставить его пациенты, но таких примеров меньшинство по сравнению со случаями, взятыми у, как он сам их называл, нормальных людей. Фрейд не хотел, чтобы дорога к знаниям в сфере психоанализа начиналась в специализированной области, ограниченной его пациентами, страдавшими от истерии и навязчивых состояний.

Несмотря на то что материалы, предоставляемые пациентами основателя психоанализа, могли быть нерепрезентативными, они не слишком сильно искажали его исследования. То, что Фрейд будет использовать материалы от страдавших неврозами людей, разумеется, объяснялось его профессией: эти люди представляли для него интерес и были, что называется, под рукой. Однако во время работы над теорией неврозов Фрейд выяснил, что невротики проливают свет на поведение нормальных людей потому, что на самом деле эти две группы не сильно отличаются друг от друга. Люди, страдающие неврозами, а также – со своими особенностями – психозами, обладают теми же чертами, что и более здоровые индивидуумы, только в драматизированной, а значит, в более показательной форме. «Фактически удовлетворительная общая концепция психоневротических расстройств, – писал он Флиссу весной 1895 года, – не будет возможна, если не связать их с четкими посылками относительно нормальных психических процессов». В то время Фрейд обдумывал свой «Проект научной психологии», а также бился над загадкой неврозов. По его мнению, эти два исследования невозможно разделить. И совсем не случайно он оживил свое абстрактное теоретизирование случаями из клинической практики. Эти случаи служили материалом для общей психологии.

Фрейд не всегда ценил материал, предоставляемый пациентами, несмотря на его возможную информативность. Временами проведенные с ними долгие, утомительные часы вызывали такое ощущение, что основателя психоанализа затягивает в трясину, и он начинал думать, что врачебная практика отвлекает его от загадок вселенной. Тем не менее клинический опыт и теоретические исследования питали друг друга. Фрейд любил изображать свою медицинскую карьеру как отвлечение, начавшееся с подростковой страсти к глубоким философским загадкам и закончившееся возвращением пожилого человека к общим проблемам после долгой, нежеланной ссылки к врачам. В действительности «философские» вопросы никогда не переставали волновать Фрейда, даже после того, как он, по его собственным словам, «стал врачом против своей воли». В сорокалетнем возрасте, в 1896 году, оглядываясь на свою молодость, он писал Флиссу: «Когда я был молод, для меня не было ничего желаннее философского озарения. Сейчас я нахожусь на пути к нему, повернув от медицины к психологии». Фрейд мог найти понимание у своего берлинского друга, который двигался в том же направлении. «Я вижу, – рассуждал он в пространном новогоднем письме от 1 января 1896 года, – что, став врачом, ты стремился к своему идеалу – понять человека с помощью физиологии; я же втайне надеюсь тем же путем достичь другой цели – философии». Каким бы сильным ни было его презрение к большинству философов и их тщетным играм, Фрейд всю жизнь будет преследовать собственные философские цели. Эта непоследовательность скорее кажущаяся, чем реальная. Фрейд вкладывает в «философию» особый смысл. В полном согласии с модой эпохи Просвещения он низводит философствования метафизиков к бесполезным абстракциям. Но с равной степенью враждебности Фрейд относится к тем философом, которые приравнивают богатство разума к сознанию. Его философией был научный эмпиризм как воплощение научной теории психики.

К таким высоким стремлениям Зигмунда Фрейда привело непосредственно исследование сновидений. Поскольку сон является основой желания в действии, он посчитал необходимым предпринять систематические, глубокие набеги на самые основы психологии: они сами по себе могут сделать сновидения постижимыми. Вследствие этого шибботеты, или речевые особенности, своеобразные «пароли», психоанализа Фрейда, включающие короткий каталог, отличающий его психологию от психологии других, появляются не только в строгой, аналитической последней главе книги о сновидениях. Принцип психологического детерминизма, взгляд на психику как на сочетание конфликтующих сил, концепция динамического бессознательного и скрытая сила страстей во всей психической деятельности – все это пронизывает ее структуру.

Важное положение теории Фрейда заключается в том, что в мире психики нет места случайностям. При этом он никогда не отрицал, что человек зависит от воли фатума. Наоборот, Фрейд подчеркивал это: «Мы при этом охотно забываем, что, в сущности, все в нашей жизни случайно, начиная от нашего зарождения вследствие встречи сперматозоида с яйцом». Не отрицал он также реальность нашего выбора, полагая, что цель психоаналитического лечения как раз и состоит в том, чтобы «предоставить «Я» больного свободу принимать те или иные решения». Но ни «случайность», ни «свобода» Фрейда не являются произвольным или случайным проявлением спонтанности. По его мнению, каждое психологическое событие, каким бы случайным оно ни выглядело, представляет собой узел в переплетенных нитях причин, которые уходят корнями очень далеко, чрезвычайно многочисленны, сложным образом взаимодействуют друг с другом, и поэтому распутать их нелегко. И действительно: вырвать свободу из объятий случайности – это одно из самых заветных и поэтому самых упорных и иллюзорных желаний человечества. Но Фрейд строго предупреждал, что психоаналитики не должны поддерживать подобные иллюзии, поэтому его теория психики категорически и откровенно детерминистская.

Это в высшей степени психологично и, следовательно, – для того времени – революционно. Фрейд разрабатывал свою теорию в рамках современной психологии, однако в своих главных положениях последовательно выходил за них. Его самые известные коллеги в области психиатрии по сути своей были неврологами. В 1895 году, когда вышла в свет книга «Исследование истерии» Фрейда и Брейера, Рихард фон Крафт-Эбинг опубликовал монографию «Неврозы и неврастенические состояния», как нельзя лучше проиллюстрировавшую общепризнанную точку зрения. Название книги – это смелая попытка внести хоть какую-то ясность в путаницу, которая в то время существовала в диагностических терминах. Крафт-Эбинг определял нервозность как «по большей части внутреннюю патологическую предрасположенность, а в редких случаях приобретенные патологические изменения в центральной нервной системе». Главным источником бед он считал наследственность: «Огромное большинство индивидуумов, обладающих предрасположенностью к нервозности, проявляют эту предрасположенность с раннего детства, на основе врожденных влияний». Крафт-Эбинг с почти благоговейным уважением приветствовал «могущественный биологический закон наследственности, который решительно вмешивается во всю органическую природу». Он считал влияние этого закона на психическую жизнь бесспорным и исключительным. Приобретенная нервозность, в свою очередь, возникала, когда нарушалось «правильное соотношение между накоплением и тратой нервной силы». Бессонница, плохое питание, неумеренное употребление алкоголя, «антигигиенический» характер современной цивилизации с ее спешкой, повышенными требованиями к психике, а также демократической политикой, эмансипацией женщин – все это делает людей нервными. Однако приобретенная нервозность, точно так же, как наследственные отклонения, является результатом «материальных, хотя и чрезвычайно слабых изменений в нервной системе».