Основателю психоанализа очень пригодилось достигнутое таким трудом профессиональное самообладание. Он пережил смерть близких людей, но, к счастью, за смертями последовали рождения. Трое сыновей увеличивали клан Фрейдов. «24 апреля Эрнст объявил нам о рождении своего третьего сына, – сообщал мэтр племяннику весной 1924 года. – На подходе еще двое детей, второй ребенок Мартина и первый Оливера (в Дюссельдорфе). Семья растет и умирает, подобно растению, – это сравнение можно найти у старика Гомера». В 1924-м Аликс Стрейчи, одаренная и независимая обозревательница событий в мире психоанализа, сообщала из Берлина своему мужу в Лондон: «Хелен Дойч предоставила мне – как и все остальные – самые радужные отчеты о здоровье Фрейда. Похоже, он снова занял место председателя своего общества, разговаривает, как прежде, и пребывает в очень хорошем настроении». Пять месяцев спустя, в начале 1925 года, Аликс писала супругу, что, несмотря на трудности с речью у Фрейда, «Анна утверждает, что общее состояние его здоровья лучше, чем можно было ожидать».

Влияние Анны Фрейд на отца отмечалось еще до 1923-го, но после операций, которые он перенес в том году, оно стало бесспорным и непреодолимым. В апреле, после ужасного дня в клинике Хайека, именно дочь Анна, а не жена дежурила в палате Фрейда всю ночь. Этот поступок изменил отношения в семье, превратив Анну в ее эмоциональную опору[215]. Годом раньше, в марте 1922-го, когда Анна уехала, чтобы присмотреть за своим зятем Максом Хальберштадтом и двумя его сыновьями, Фрейд писал Ференци: «…наш дом теперь пуст, потому что Анна, которая, в силу природы вещей, постепенно занимает в нем главенствующее положение, уже 4 недели в Гамбурге». Тремя неделями раньше, когда она отсутствовала всего семь дней, основатель психоанализа заверил дочь в нежном письме: «…очень скучаю по тебе. Дом кажется пустым, и никто не может тебя полностью заменить».

Откровенно говоря, Анна предпочла бы остаться с отцом. Ей очень хотелось – еще с подросткового возраста – заботиться о нем. В 1920 году она провела часть лета в Аусзе, помогая ухаживать за давним другом отца Оскаром Рие, который восстанавливался после серьезной болезни. Рие скрывал от семьи свое состояние до тех пор, пока хранить тайну стало уже невозможно. Его выдержка и такая деликатность навели Анну на мысли об отце – как и почти любое другое событие. Она твердо решила не позволить отцу быть таким же скрытным. «Обещаешь, – умоляла его Анна, – что, если ты когда-нибудь заболеешь, а меня не будет рядом, ты немедленно напишешь мне, чтобы я могла приехать?» В противном случае, прибавляла Анна, она нигде не будет чувствовать себя спокойно. Она хотела поговорить об этом еще в Вене, перед отъездом в Аусзе, но постеснялась. Теперь, три года спустя, после первой операции у отца, ни о какой стеснительности уже не могло быть и речи, и Анна настойчиво повторила свою просьбу. Фрейд, немного поворчав, согласился. «Я не хочу прямо сейчас подчиняться твоему желанию, – ответил он. – Тебе не следует раньше времени принимать на себя печальную обязанность ухода за старыми и больными родителями». Он писал из Вены, где Хайек обследовал его нёбо. Но, прибавил основатель психоанализа, он хочет сделать одно признание: «Тебя вызовут телеграммой, если он по какой-либо причине задержит меня в Вене». Теперь мэтр уже был на попечении скорее дочери, чем жены.

Совершенно естественно, что летом 1923 года Анна стала первым из членов семьи, кто узнал правду о том, что у отца рак. Письма Фрейда того периода убедительно свидетельствуют, как много значила для него дочь. Когда в середине августа мэтр писал Оскару Рие о жене и свояченице, он ограничился сообщением об их здоровье, но, когда речь зашла об Анне, его тон поменялся. «Она расцветает и становится моей главной опорой во всем». Как известно, в путешествии с отцом в Рим, которое было чем-то вроде последней прогулки перед второй операцией, Анна проявила себя с самой лучшей стороны.

Фрейд, вне всяких сомнений, был привязан ко всем своим детям и беспокоился за них. Мы уже видели, что, когда его сын Мартин в подростковом возрасте после унизительной сцены на катке нуждался в отцовской поддержке, мэтр пришел ему на помощь, терпеливо, сочувственно, без каких-либо упреков. Когда летом 1912 года неожиданно заболела его дочь Матильда, он без колебаний отменил поездку в Лондон, хотя с нетерпением ждал возможности еще раз посетить Англию. Фрейд открыто восхищался своим «удачливым ребенком», красавицей Софи, и беспокоился, хотя и скрывал это, из-за невротического состояния сына Оливера[216]. Как мы знаем, во время войны он не держал в себе свой страх за сражающихся на фронте сыновей и его письма изобилуют подробностями их армейской жизни, как будто это было очень интересно его корреспондентам. «В большой семье, – однажды признался Фрейд своему пациенту, американскому врачу Филиппу Лерману, – всегда можно ждать несчастий. Кому бы ни досталась, подобно вам, роль главного помощника в семье – роль, также знакомая мне, – она всю жизнь будет сопровождаться тревогами и заботами». Основатель психоанализа даже шутил по поводу роли отца. «Какая жалость, как говорят в вашей стране, что вам нет покоя в семье! Но когда кого-нибудь из нас, евреев, оставляла в покое семья? Никогда, пока мы не обретем вечный покой». Какие бы чувства ни будили в нем дети, Фрейд пытался не выделять среди них любимчиков.

Тем не менее, несмотря на всю свою беспристрастность, основатель психоанализа со временем понял, что к своему младшему ребенку – Аннерль – относится по-особенному. «Малышка, – писал он Ференци во время войны, воспользовавшись любимым домашним именем дочери, – необыкновенно милое и интересное существо». Аннерль, пришлось признать Фрейду, ему милее и интереснее, чем ее братья и сестры. «Ты получилась немного не такой, как Мат[ильда] и Софи», – писал он Анне в 1914 году, прибавив, что у нее более интеллектуальные интересы и она не удовлетворится чисто женскими занятиями.

Признание необычного ума Анны и особого места, которое она занимала в его жизни, отражалось в тоне, которого Фрейд придерживался в общении с дочерью, – нежные наставления с добавлением почти психоаналитических толкований. В отношении других детей такой тон практически отсутствовал. С другой стороны, Анна всегда стремилась к особой близости с отцом, и это стремление с годами усиливалось. В детстве она отличалась слабым здоровьем, и ее регулярно отправляли на курорты – ради отдыха, оздоровительных прогулок и небольшой прибавки веса. Письма Анны того периода изобилуют новостями о килограмме, который она набрала за неделю, или о половине килограмма, набранной за следующую. А еще она очень скучала по отцу… Ей становится лучше, заверяла Анна «дорогого папу» в письме с курорта летом 1910 года, когда ей было 14 лет. Она «набирает вес и стала крепкая и толстая». Кроме того, уже в этом юном возрасте она проявляла материнскую заботу об отце: «Ты не испортил себе желудок в горах Гарц?» Анна надеялась, что мальчики – ее братья – присмотрят за ним, но явно считала, что сама смогла бы позаботиться об отце лучше. В целом соперничество с братьями и сестрами было постоянным. «Я тоже очень хотела бы одна путешествовать с тобой, как теперь Эрнст и Оливер». Анна проявляла преждевременный интерес к работам отца: она попросила своего «очень милого» доктора Йекельса позволить ей прочитать «Бред и сновидения в «Градиве» В. Йенсена», но врач поставил условием согласие самого Фрейда. Девочке нравились ласковые прозвища, которые придумывал для нее отец. «Дорогой папа, – писала она следующим летом, – меня уже давно никто не называл черным чертенком, и мне очень этого не хватает».

Большинство ее недомоганий, таких как боли в спине, отец считал психосоматическими, сопровождавшимися раздумьями и размышлениями, которые она сама решительно критиковала как бессмысленные[217]. Фрейд просил дочь сообщать ему обо всех симптомах, и Анна не разочаровала его. В начале 1912 года, чувствуя себя несчастной, она без стеснения описывала отцу свое душевное состояние. Она не больна и не здорова, писала Анна, и не понимает, что именно с ней не так. «Но что-то со мной происходит», и затем она чувствует себя утомленной, начинает переживать из-за всего на свете, в том числе из-за своей праздности[218]. Анна желала быть рассудительной, как ее сестра Матильда: «Я хочу быть разумным человеческим существом, или, по крайней мере, стать им». В ее жизни это был сложный период. «Знаешь, – каялась она отцу, – я не должна была все это тебе писать, чтобы не расстраивать тебя». Но поскольку он сам просил ее ничего не скрывать, добавила она в постскриптуме, «я не могу написать тебе больше, потому что сама ничего не знаю, но обещаю ничего от тебя не скрывать». Только, просила Анна, пусть он напишет ей поскорее: «Тогда я буду разумной, если ты мне чуть-чуть поможешь».