Новый «материал» о своем отце, который он исследовал в ответ на толкования Фрейда, Rattenmann называл мыслительной связью. Это было безобидно, настаивал он, но каким-то образом связано с маленькой девочкой, в которую он влюбился в 12 лет. Фрейд не соглашался с такой туманной, смягченной формулировкой, характерной для рассуждений «человека с крысами». Он интерпретировал эту мыслительную связь как желание смерти отцу. Пациент энергично протестовал: он боялся именно этой катастрофы! Мэтр не возражает, но настаивает, что любовь к отцу сопровождалась ненавистью и что эти два сильных чувства сосуществовали у Ланцера с ранней юности.
Теперь, когда Фрейд полностью осознал фундаментальную двойственность личности «человека с крысами», он мог приступить к загадке навязчивых состояний пациента. Основатель психоанализа терпеливо подступал к эпизоду, в котором капитан-садист описывал восточную пытку, что вызвало у «человека с крысами» обострение невроза. Заметки Фрейда, посвященные этому случаю, открывают, что для пациента крысы служили символом многих вещей: азартных игр, пениса, денег, детей, матери. Психика, как всегда подчеркивал мэтр, совершает невероятные акробатические прыжки, отбрасывая логику и рациональность, и «человек с крысами» полностью подтвердил это его убеждение. То, что в данном случае представлялось самым незначительным, ритуалы и запреты, оказалось кратким изложением невротических идей Rattenmann, что окольными путями привело к неисследованным областям его психики. Это были ключи к его вытесненному и яростно отрицаемому садизму, что объясняет ужас Ланцера и одновременно похотливый интерес к жестокости – источник того странного выражения на лице «человека с крысами», которое наблюдал Фрейд в самом начале лечения.
Исследуя эти намеки, основатель психоанализа теперь предложил ответ на вопрос, что же означала для «человека с крысами» рассказанная капитаном история. Этот ответ был связан с чувствами к отцу. Фрейд считал чрезвычайно важным, что, когда через несколько лет после смерти отца пациент впервые испытал удовольствие от полового акта, у него мелькнула странная мысль: «Как это замечательно! Ради такого можно убить и своего отца!» Не менее показательным мэтр считал и тот факт, что вскоре после смерти отца «человек с крысами» стал мастурбировать, но вскоре сумел почти полностью избавиться от этой привычки, которая вызывала у него стыд. Почти, но не полностью: в прекрасные и возвышенные моменты, такие как чтение отрывков из биографии Гёте, Ланцер не мог противиться своему желанию. Фрейд истолковал это странное явление как запрет и неповиновение требованию.
Поощряемый аналитической конструкцией основателя психоанализа, «человек с крысами» рассказал о неприятном, запавшем в память инциденте, который относился к тому периоду, когда ему было три или четыре года. Отец выпорол его, наказав за какой-то проступок, связанный с мастурбацией, отчего мальчик пришел в ярость и стал огрызаться. Но, поскольку бранных слов он еще не знал, то стал использовать вместо них всякие названия предметов, которые ему приходили на ум. Он кричал: «Ты – лампа! Ты – полотенце! Ты – тарелка!» Потрясенный отец прекратил порку и сказал, что из сына получится либо великий человек, либо великий преступник. Больше отец его никогда не бил. Поделившись своими воспоминаниями, Ланцер мог уже не сомневаться, что за сильной любовью к отцу скрывалась не менее сильная ненависть. Именно эта двойственность определяла всю его жизнь, мучительная двойственность характеризовала все его навязчивые мысли и отражалась в отношениях с женщиной, которую он любил. Эти конфликтующие чувства, заключил Фрейд, не являются независимыми друг от друга – «они попарно друг с другом спаяны. Ненависть к возлюбленной добавляется к привязанности к отцу, и наоборот».
Основатель психоанализа настаивал на своем выводе. «Человек с крысами» не только сражался с отцом, но и отождествлял себя с ним. Его отец был военным, обожавшим рассказывать истории о собственной службе в армии. Более того, он был «крысой», заядлым игроком – Spielratte[135], – однажды проигравшим сумму, уплатить которую смог только после того, как друг ссудил ему денег. Впоследствии у «человека с крысами» появились основания полагать, что отец, преуспевавший после того, как вышел в отставку, не смог вернуть долг щедрому спасителю, поскольку якобы не нашел его адрес. Пациент Фрейда строго судил отца за этот грешок юности, хотя очень любил его. Здесь прослеживается еще одна связь с его навязчивым стремлением вернуть незначительную сумму тому, кто оплатил его посылку, и, кроме того, еще одна связь с крысами. Когда на маневрах Rattenmann услышал садистскую историю о наказании крысами, она пробудила у него данные воспоминания, а также остатки детской анальной эротики. «В своих навязчивых делириях, – отметил Фрейд, – он вводил настоящую крысиную валюту». Рассказ о наказании крысами всколыхнул у Ланцера все давно подавленные импульсы себялюбивой и сексуальной жестокости. По мере того как пациент обдумывал эти толкования и принимал их, он все ближе и ближе подходил к выходу из лабиринта своего невроза. Делирий, связанный с крысами, – навязчивые мысли и запреты – был устранен, и Rattenmann закончил свою, как изящно выразился Фрейд, школу страдания.
Несмотря на проблемы, которые он создал психоаналитику, «человек с крысами» с самого начала был любимым пациентом Зигмунда Фрейда. Удивительная строчка в его заметках от 28 декабря указывает на отношение мэтра к пациенту: «Hungerig und wird gelabt» – «Он был голоден и накормлен»[136]. Фрейд пригласил Ланцера остаться на ужин. Такой жест для психоаналитика считался еретическим. Открыть пациенту доступ к личной жизни психоаналитика и проявить о нем заботу, предложив пищу в дружеской и неформальной обстановке, – все это нарушало строгие профессиональные правила, которые мэтр разрабатывал в последние годы и пытался внедрить среди своих последователей. Но Фрейд, по всей видимости, не видел ничего дурного в нарушении собственных правил. И действительно, несмотря на эти отступления, его рассказ остается образцом описания невроза навязчивых состояний[137]. Сия история болезни блестяще подтвердила теории Фрейда, в частности те, которые постулировали детские корни неврозов, внутреннюю логику самых ярких и необъяснимых симптомов, а также мощное и зачастую скрытое влияние двойственных чувств. Основатель психоанализа не был мазохистом, чтобы публиковать только неудачи.
Ради дела: Леонардо, Шребер, Флисс
В большинстве произведений Фрейда можно найти следы его собственной жизни. Работы основателя психоанализа переплетены – тесно, но зачастую почти незаметно – с его личными конфликтами и педагогическими методами. В «Толковании сновидений» мы видим поток саморазоблачений в интересах науки. Случай Доры – это борьба между эмоциональными потребностями и профессиональным долгом. Маленький Ганс и «человек с крысами» выходят за рамки обычных историй болезни – Фрейд написал их в поддержку теорий, которые разработал в своей новаторской работе «Три очерка по теории сексуальности». Разумеется, не все решения основателя психоанализа опубликовать ту или иную историю болезни были обусловлены мучительной внутренней борьбой или диктовались политическими соображениями. Большую роль играла и просто привлекательность материала. Обычно личные желания Фрейда, стратегические расчеты и научное вдохновение пересекались, усиливая друг друга. Не подлежит сомнению, что за историями болезни Даниеля Пауля Шребера и «человека-волка», опубликованными после «человека с крысами», кроются глубокие подспудные процессы, связанные с осмыслением психологии как науки. То же самое относится к работе «Воспоминания детства Леонардо да Винчи».
