В разгар этих распрей членов «комитета» потрясло известие о том, что у Фрейда рак. Перед ними остро встала следующая дилемма: было очевидно, что мэтру требуется радикальная операция, однако никто не знал, как сказать ему правду – и какую ее часть. Основатель психоанализа собирался показать Рим своей дочери Анне, и друзья не хотели портить эту давно планировавшуюся поездку или вообще отменять ее. В конечном счете врачи из числа членов «комитета» – Абрахам, Эйтингон, Джонс, Ференци – настояли на своем, руководствуясь здравым смыслом. Они рекомендовали Фрейду после поездки в Италию вернуться в Вену и сделать еще одну операцию. Тем не менее точный диагноз они от мэтра скрыли. Даже Феликс Дойч не смог заставить себя открыть пациенту суровую правду. Такая неуместная деликатность стоила ему доверия Фрейда и места личного врача. Дойч оказался не в состоянии оценить способность основателя психоанализа воспринимать плохие новости, а также его решительное неприятие какой-либо опеки[212]. Члены «комитета» также вызвали неудовольствие мэтра. Когда несколько лет спустя он узнал об этом продиктованном благими намерениями обмане, то пришел в ярость. «Mit welchem Recht?» – гневно спросил мэтр Джонса. Действительно, по какому праву? По мнению Фрейда, никто не имел права ему лгать, даже из самых добрых побуждений. Наивысшая доброта – сказать правду, какой бы страшной она ни была.
После заседания «комитета», на котором Дойч доложил о состоянии основателя движения, за ужином к его членам присоединилась Анна Фрейд. Вечером при свете луны она стала подниматься на холм, где находился Лавароне, вместе с Дойчем и вытянула из него правду. Предположим, полушутя сказала она, им с отцом так понравится в Риме, что они там задержатся, не вернутся домой в планируемый срок. Что тогда? Дойч испугался и стал умолять Анну даже не думать об этом. «Вы не должны так поступать! – с жаром воскликнул он. – Ни в коем случае! Обещайте мне этого не делать». «Все было совершенно ясно», – много лет спустя сказала Анна[213]. Тем не менее давно задуманное путешествие Фрейда в Рим с младшей дочерью состоялось. Как мэтр и ожидал, Анна оказалась наблюдательной и с таким же восторгом воспринимала город, как и он. 11 сентября он писал Эйтингону из Вечного города: «Анна получает огромное удовольствие, прекрасно ориентируется и в равной степени восприимчива ко всем сторонам многогранного Рима». После возвращения он признался Джонсу, что во время их «чудесного времени в Риме» младшая дочь «предстала перед ним в самом выгодном свете».
Наконец Фрейду сказали правду, о которой он давно догадывался. 24 сентября основатель психоанализа несколько туманно сообщал своему племяннику в Манчестер: «Я еще не преодолел последствия операции во рту, у меня сохранились боли и трудности при глотании, и я не уверен в будущем». Два дня спустя ему все стало ясно. Он откровенно и свободно писал Эйтингону: «Сегодня я могу удовлетворить Ваше любопытство. Решено, что я должен пройти через вторую операцию, во время которой будет частично иссечена верхняя челюсть, поскольку моя дорогая опухоль снова там объявилась. Операцию будет проводить профессор Пихлер». Выбор знаменитого хирурга, к которому Фрейд обратился по рекомендации Феликса Дойча, был самым лучшим вариантом. Ганс Пихлер, сообщил мэтр Эйтингону, «величайший эксперт в этой области, который также готовит для меня и протез, который потом понадобится. Он обещал, что через четыре-пять недель я смогу удовлетворительно есть и говорить».
На самом деле операций сделали две – 4 и 8 октября. Они были серьезными, но в целом оказались успешными, хотя из-за хирургического вмешательства Фрейд какое-то время не мог разговаривать и есть. Его пришлось кормить через трубку, вставленную в нос. Тем не менее спустя неделю после операции, все еще находясь в больнице, мэтр написал Абрахаму оптимистичную записку в характерном для себя телеграфном стиле: «Дорогой неисправимый оптимист! Сегодня обновили тампон. Встал с кровати. То, что от меня осталось, одето в одежду. Спасибо за все новости, письма, приветствия и газетные вырезки. Как только смогу спать без укола, отправлюсь домой». Через девять дней его выписали, но битва Зигмунда Фрейда со смертью на этом не закончилась.
Эта битва оказалась жестокой, а противник коварным и беспощадным. Фрейд приготовился к худшему. В конце октября, размышляя о том, что «нынешнее состояние» может лишить его возможности зарабатывать, он написал – в виде письма к сыну Мартину – дополнительные распоряжения к своему завещанию. Больше всего мэтр переживал за жену и дочь Анну: он просил детей отказаться от своей доли в «так или иначе скромном наследстве» в пользу матери и согласиться, чтобы наследство Анны было увеличено до 2000 фунтов. Затем, в середине ноября, основатель психоанализа сделал другой шаг – непредсказуемый и даже менее рациональный, чем изменение завещания. Он по собственной просьбе подвергся небольшой операции на яичках, «лигатуре эфферентных артерий с обеих сторон», которую выполнил Ойген Штейнах – эндокринолог, имевший неоднозначную репутацию. Эта была довольно модная процедура, поскольку она якобы способствовала восстановлению ослабевшей потенции, но некоторые специалисты также рекомендовали ее для мобилизации ресурсов организма. Фрейд, веривший в действенность данного вмешательства, надеялся, что оно воспрепятствует рецидиву рака и может улучшить его «сексуальность, общее состояние и способность к работе». После операции он сомневался в ее эффекте, однако, по крайней мере какое-то время, действительно считал, что чувствует себя моложе и крепче.
Но главное, примерно в это же время Пихлер обнаружил у Фрейда остатки раковой ткани и решительно заявил о необходимости еще одной операции, на которую мэтр с такой же решительностью согласился. Хотя и признал, что новость стала для него тяжелым разочарованием… Он явно наделял своего хирурга волшебным свойством всемогущества. В конце ноября основатель психоанализа признавался Ранку, что «эмоционально очень привязался к проф. Пихлеру», однако эта последняя операция безжалостно развеяла иллюзии и «ослабляет гомосекс[уальную] привязанность». Как бы то ни было, несмотря на сложные чувства Фрейда к своему хирургу, факт остается фактом: еще одно злокачественное новообразование Пихлер обнаружил только в 1936 году.
Тем не менее после 1923-го у Фрейда постоянно развивалась доброкачественная или предраковая лейкоплакия, которую требовалось либо лечить консервативно, либо удалять хирургически. Пихлер был искусен и добр, но 30 или больше мелких, а иногда не таких уж и мелких операций, которые он выполнил, не говоря уж о десятках установок, чисток и подгонок протеза Фрейда, оказались процедурами инвазивными и неприятными. И зачастую очень болезненными[214]… Удовольствие, которое доставляли основателю психоанализа сигары, а скорее, его неискоренимая потребность в курении были непреодолимы. Но каждая сигара становилась очередным раздражителем, маленьким шажком к следующему болезненному вмешательству. Как известно, Фрейд признавал свое пагубное пристрастие к сигарам, а также считал, что курение является заменителем прототипа всех пагубных привычек, мастурбации. Конечно, в его душе существовали уголки, до которых никогда не добирался самоанализ, а также конфликты, которые мэтру так и не удалось разрешить. Неспособность Фрейда бросить курить ярко подчеркивает верность его наблюдения за общечеловеческим свойством, называемым основателем психоанализа «знать и не знать». Это состояние рационального понимания, не приводящее к соответствующим действиям.
В конце 1923 года Фрейд был похож на травмированного спортсмена, нуждавшегося в усиленной физической реабилитации. Великолепный лектор и блестящий собеседник, он заново учился говорить, но его голос никогда не восстановил свою чистоту и звучность. Операции также повлияли на слух мэтра. Он жаловался на «постоянный шипящий звук» и постепенно глох на правое ухо, пока почти совсем не перестал им слышать. Кушетку для пациентов передвинули к другой стене, чтобы основатель психоанализа мог слушать левым ухом. Еда превратилась в трудный и неприятный процесс, и Фрейд теперь по большей части избегал совместных трапез. Протез, приспособление, разделявшее ротовую и носовую полости, – Джонс описывает его как «монстра», «разновидность увеличенного зубного протеза», – было очень трудно устанавливать и снимать, он нередко вызывал раздражение и боль. За оставшиеся годы жизни Фрейд несколько раз менял этот протез. В конце 20-х годов прошлого столетия он поехал в Берлин, чтобы ему сделали новый. Основатель психоанализа постоянно испытывал дискомфорт, в той или иной степени. Тем не менее он отказывался жалеть себя и с некоторым юмором приспосабливался к своему новому состоянию. «Дорогой Сэм! – диктовал он дочери Анне в январе 1924 года письмо в Манчестер. – Рад сообщить тебе, что теперь я быстро восстанавливаюсь и в новом году смог снова работать. Возможно, моя речь ухудшилась, но и родственники, и пациенты говорят, что она вполне внятна».
