Вне всяких сомнений, причина постепенного ослабления патриотизма Зигмунда Фрейда заключалась в том, что война с самого начала пришла к нему в дом. До ее окончания все три сына основателя психоанализа попали на фронт, причем двое надолго. Более того, начало военных действий в буквальном смысле слова уничтожило его практику; потенциальные пациенты были призваны в армию или больше думали о войне, чем о своих неврозах. «Наступили тяжелые времена, – писал Фрейд уже 14 августа, – и в настоящее время наши доходы уменьшились». Весной 1915 года, по оценке мэтра, война уже обошлась ему в 40 тысяч крон. Фактически война угрожала самому существованию психоанализа. Первой ее жертвой стал конгресс психоаналитиков, планировавшийся в Дрездене в сентябре 1914 года. Вслед за этим последователей Фрейда стали призывать на военную службу – большинство были врачами, а значит, неизбежно шли в пасть Молоха. Эйтингона призвали почти сразу, Абрахама направили в хирургическое отделение госпиталя под Берлином. Ференци попал к венгерским гусарам, в глубокой провинции, где его обязанности были скорее скучными, чем утомительными, – у него оставалось больше свободного времени, чем у других психоаналитиков в мундирах. «Теперь вы единственный, – писал Фрейд Ференци в 1915 году, – кто работает с нами. Все остальные парализованы войной»[185].

И все-таки военная служба, на которую были призваны врачи из числа сторонников основателя психоанализа, была скорее тяжелой, чем опасной. Они находили свободное время, чтобы откликаться на идеи, которые сообщал им Фрейд. Естественно, война мешала их аналитической практике. Кроме того, у них теперь не было возможности с прежней эффективностью писать и заниматься издательской деятельностью. Фрейда беспокоило будущее психоанализа, и он с радостью сообщал, что близорукого Ганса Закса признали негодным к военной службе. Тем временем его верный секретарь Отто Ранк прилагал героические усилия, чтобы не попасть в армию, «словно лев, защищая себя от отечества», как писал Фрейд Ференци. Потребности психоанализа, а также вести от сыновей с фронта испытывали на прочность его патриотизм.

Эти испытания начались в 1915 году или даже раньше, когда Ранк в конечном счете попал в милитаристские сети. Столкнувшись с новым противником, Италией, австрийская армия призывала даже тех, кто раньше был признан негодным к военной службе. Ранку пришлось прослужить два года на достаточно жалкой должности редактора газеты в Кракове. Как писал Фрейд Абрахаму в конце 1917-го, Ранк «сидит, как в тюрьме, редактируя Krakauer Zeitung, и чувствует себя довольно скверно». Он считал назначение Ранка на эту скучную должность как минимум преступной небрежностью.

Неудивительно, что на журналы по психоанализу оставалось все меньше времени и денег. Jahrbuch был закрыт, но Internationale Zeitschrift für Psychoanalyse, основанный в 1913 году, и Imago выжили, хотя и в очень сокращенном виде. Венское психоаналитическое общество, заседания которого на протяжении многих лет проходили в среду вечером, теперь собиралось раз в две недели, а с начала 1916-го – один раз в три недели или еще реже. Разумеется, не было никакой возможности созывать международные конгрессы психоаналитиков, которые Фрейд и его сторонники считали источником жизненной силы для своей науки. В мрачном рождественском письме Эрнесту Джонсу в первый год войны мэтр подвел неутешительный баланс и высказал такое же неутешительное предсказание: «Я не обманываю себя: весна нашей науки внезапно была прервана, и нас ждут тяжелые времена; все, что мы можем сделать, – это поддерживать мерцающий огонь в нескольких очагах, пока более благоприятный ветер вновь не раздует его в полную силу. То, что оставили от нашего движения Юнг и Адлер, теперь гибнет в столкновении наций». Подобно всему интернациональному, психоаналитическое объединение казалось уже нежизнеспособным, а периодические издания по психоанализу – отмирающими. «Всему, что мы хотели культивировать и за чем наблюдать, теперь нужно позволить буйно расти без присмотра». Фрейд выражал уверенность в успехе «дела, к которому вы проявили такую трогательную привязанность». Однако ближайшее будущее виделось ему безнадежным: «Я не стану упрекать крысу, если увижу, что она бежит с тонущего корабля». Три недели спустя он подвел краткий итог: «Наука спит».

Все это было неприятно, но самое главное – война не пощадила детей мэтра. Начало военных действий застало его младшую дочь Анну в Англии, куда она отправилась в середине июля. С помощью неутомимого Джонса Анна смогла вернуться домой в конце августа – окольными путями через Гибралтар и Геную. Фрейд красноречиво выражал свою признательность. «В эти печальные времена, – писал он Джонсу в октябре, – которые лишили нас идеала и материальных благ, у меня еще не было возможности поблагодарить вас за находчивость и искусство, которые вы проявили, чтобы вернуть мне мою маленькую дочь, и за дружбу, которая за этим стоит». Фрейд испытал огромное облегчение.

Избавившись от мыслей о возможной опасности для дочери – на самом деле она никогда не была реальной, – основатель психоанализа стал беспокоиться о трех взрослых сыновьях. Как выяснилось, все они были годны для службы в армии. Даже в первом порыве новоявленных чувств к Австрии Фрейд больше думал о том, как защитить своих мальчиков, чем о потребностях австро-венгерской военной машины. «К счастью, моих трех сыновей это не затронуло», – признавался он Абрахаму в конце июля 1914 года. Австрийские власти решительно отвергли двух и освободили третьего. Хорошую новость мэтр повторил, буквально теми же словами, два дня спустя в письме Эйтингону, отметив, что его сыновья, «к счастью, и незаслуженно» в безопасности[186]. Но Мартин, старший, в начале августа записался в армию добровольцем. «Для меня было бы невыносимо, – писал он отцу, – одному остаться в тылу, когда все остальные отправляются на фронт». Кроме того, прибавил он, служба на Восточном фронте будет лучшей возможностью дать решительное выражение его неприязни к России. В качестве солдата он мог пересечь ее границу, не испрашивая специального разрешения, которое Российская империя требовала у евреев. «Кстати, поскольку я стал солдатом, – писал Мартин отцу на следующий день, – то смотрю на свой первый бой как на волнующее покорение горной вершины». Беспокоиться о том, что вершина останется непокоренной, ему не было нужды – Мартин добился направления в артиллерию, в которой проходил службу в мирное время, и вскоре уже участвовал в сражениях на Восточном и Южном фронтах.

Оливера, второго сына Фрейда, призвали в армию только в 1916 году. Он тоже принимал участие в военных действиях, хотя обычно подвергался меньшей опасности, чем братья, поскольку служил в инженерных войсках. Младший сын мэтра Эрнст записался добровольцем в октябре (довольно поздно, чтобы увидеть настоящие бои, как считали его товарищи) и воевал на итальянском фронте. Зять Фрейда Макс Хальберштадт, муж Софи, участвовал в боях во Франции, в 1916-м он был ранен и демобилизован. Судя по наградам, храбрость и доблесть этих молодых людей соответствовали их риторике[187]. Фрейду оставалось лишь посылать своим мальчикам деньги и посылки с продуктами. И надеяться на лучшее, конечно. «Настроение у нас, – писал он Эйтингону в начале 1915 года, – не такое безоблачное, как в Германии; будущее кажется нам непредсказуемым, но сила и уверенность немцев поддерживают нас». Тем не менее перспективы военной победы явно отступили у основателя психоанализа на второй план – его волновала безопасность сыновей, зятьев и племянника. Упоминания об их фронтовых делах служат примером трогательной отцовской заботы, контрастируя с по большей части деловым содержанием его писем. Редкое письмо мэтра соратникам, даже Эрнесту Джонсу, обходилось без упоминания о том, как дела у солдат его семьи. Приезжая домой в отпуск, они позировали – в мундирах – для семейных фотографий, подтянутые и улыбающиеся.