В Вене все напряженно ждали, что будет делать Британия. Италия объявила нейтралитет и привела юридические обоснования, почему она не в состоянии соблюдать обязательства перед Тройственным союзом. Этот шаг, писал Александр Фрейд своему брату 4 августа, был ожидаем. Но теперь «все зависит от позиции Англии; решение будет известно сегодня вечером. Романтики настаивают, что Англия не вступит в войну; цивилизованные люди не становятся на сторону варваров, и т. д.». Англофоб – в отличие от брата – Александр Фрейд не был романтиком, по крайней мере в этом вопросе. «Моя добрая старая ненависть к английскому вероломству, вероятно, оправдается; они не постесняются встать на сторону русских»[183]. Вероломство это или нет, но в тот же день, 4 августа, после подтверждения сведений о немецком вторжении в Бельгию Британия вступила в войну. Старый европейский порядок был уничтожен.
Пожар войны, вспыхнувший в конце июля и распространившийся в начале августа, охватил бо2льшую часть Европы: Австро-Венгерскую империю, Германию, Британию, Францию, Россию, Румынию, Болгарию, Турцию. Впоследствии к членам антигерманского союза присоединятся Италия и Соединенные Штаты Америки. Почти никто не ожидал, что война продлится долго; большинство наблюдателей, особенно в лагере Центральных держав, предсказывали, что немецкая армия к Рождеству дойдет до Парижа. Печальный прогноз Александра Фрейда о затяжном и дорогостоящем конфликте был редкостью. «Ни один разумный человек не сомневается, что в конечном итоге успех будет на стороне немцев, – писал он брату 4 августа. – Но как долго придется ждать окончательной победы, какие огромные жертвы в виде жизней, здоровья и ущерба для бизнеса придется принести, к этому вопросу никто даже не осмеливается подступить».
Самым необычным в этих катастрофических событиях оказалось не то, что они произошли, а то, как они были восприняты. Европейцы, принадлежавшие ко всем слоям общества, объединились, приветствуя начало войны с энтузиазмом, который граничил с религиозным фанатизмом. Аристократы, буржуа, рабочие и фермеры, реакционеры, либералы и радикалы, космополиты, шовинисты и партикуляристы, суровые солдаты, витающие в облаках ученые и кроткие богословы – все объединились в воинственном раже. Восторжествовала идеология национализма, даже у большинства марксистов. Национализм дошел до степени истерии. Некоторые восхваляли войну как способ свести старые счеты, но для большинства, что еще хуже, она доказывала добродетельность собственной нации и порочность врага. Немцам нравилось представлять русских неисправимыми варварами, англичан – лицемерными лавочниками, французов – примитивными сластолюбцами. Англичане и французы, в свою очередь, внезапно обнаружили, что немцы представляют собой неприятный сплав подлого бюрократа, метафизика с кашей в голове и жестокого гунна. Европейская семья высокой культуры распалась на части – профессора отказывались от почетных званий академий вражеских стран и использовали свою ученость для доказательства того, что претензии их противников на цивилизованность были всего лишь маской, скрывающей жадность или жажду власти.
Это было примитивное мышление, которое Фрейд считал абсолютно неприемлемым. Ораторы в стихах и прозе приветствовали войну как ритуал духовного очищения. Ей было предназначено восстановить древние, почти утерянные героические добродетели и послужить панацеей против декаданса, который критики культуры давно заметили и который осуждали. Патриотическая военная лихорадка охватила писателей, поэтов, историков, теологов, композиторов всех воюющих сторон, но, возможно. в наибольшей степени это касалось Германии и Австро-Венгрии. Немецкий поэт Райнер Мария Рильке, в котором уникальным образом сочетались утонченность и мистика, восхвалял начало военных действий «Пятью гимнами», датированными августом 1914 года. В них изображалось, как вновь поднимается «самый далекий невероятный бог войны»: «Наконец-то единственный бог. Так как мы мирного часто не постигали, настигает нежданно нас битво-бог, мечет пожар». Плодовитый венский эстет Гуго фон Гофмансталь – писатель, поэт, драматург, выразитель идей декадентства – превратился в неутомимого официального пропагандиста австрийской позиции и хвастался своим воинственным бесстрашием. Или позволял другим восхвалять себя. Даже Стефана Цвейга, впоследствии убежденного пацифиста, в первые дни войны сразил милитаристский угар… До принятия идеологии сопротивления насилию ради его исчезновения Цвейг наряду с Гофмансталем с радостью служил австрийской машине пропаганды. «Война! – восклицал в ноябре 1914 года Томас Манн. – Нас охватило чувство очищения, освобождения и огромной надежды». Война воспламенила сердца поэтов и принесла им облегчение: «Как может солдат в художнике не благодарить Бога за крах этой мирной жизни, которой он сыт, сыт по горло!»[184]
Как не без удовольствия отмечал их язвительный критик Карл Краус, писатели, издававшие эти неистовые, почти безумные призывы к оружию, прилагали массу усилий, чтобы избежать отправки на фронт, – и весьма успешно. Но это противоречие их не беспокоило и не заставляло умолкнуть. Их выплески эмоций стали естественной кульминацией раздражения, посредством которых они и их предшественники авангардисты с радостью отвергали скучную, безопасную и банальную буржуазную культуру. Они восхваляли игривое, утонченное, беспечное увлечение абсурдом, очищением и смертью. Летом 1914 года подобные разговоры распространились повсюду, словно инфекция военного психоза. Это был яркий образец того, до какой степени могут поддаваться коллективной регрессии люди, которых считали разумными и образованными.
Поначалу оптимизм немецких и австрийских патриотов, восторженных и не очень, питали сводки с фронта. К концу августа Абрахам сообщил Фрейду «поразительные новости». «Немецкие войска почти в 100 километрах от Парижа. С Бельгией покончено; с Англией тоже, по крайней мере на суше». Две недели спустя он писал, что они в Берлине «были очень воодушевлены полным разгромом русских в Восточной Пруссии. В ближайшие дни мы надеемся на благоприятные известия с полей сражений на Марне». После побед там «с Францией будет в основном покончено». В середине сентября Эйтингон восторженно сообщил Фрейду о «бесподобно великолепном начале на Западе и Востоке», хотя и признавал, что «темп, похоже, немного замедлился».
Подобно своим сторонникам, основатель психоанализа на какое-то время тоже заразился патриотической лихорадкой – с фронта продолжали приходить бодрые, даже торжествующие сводки. Однако он никогда не впадал в иррациональный квазирелигиозный восторг, как Рильке или Манн. В сентябре, навещая свою дочь Софи Хальберштадт, чтобы увидеть первого внука Эрнста, Фрейд обнаружил, что чувства его несколько противоречивы. «Я не первый раз в Гамбурге, – писал он Абрахаму, – но впервые город показался мне иностранным». Тем не менее, признавался мэтр, он будет «…говорить об успехе «нашего» военного займа и обсуждать шансы «нашей» битвы миллионов». Эти иронические кавычки отражают некоторое удивление самим собой.
Готовясь к поездке в Гамбург, Фрейд предполагал, что может оказаться в Германии, когда придут «новости о победе под Парижем», однако с самого начала военных действий присущий ему скепсис не позволял полностью отказаться от аналитического подхода. «У всех можно наблюдать, – писал мэтр в конце июля, – самое настоящее симптоматическое поведение». Кроме того, на пути громогласного шовинизма стояла его давняя любовь к Англии. Он всем сердцем поддержал бы войну, писал Фрейд Абрахаму 2 августа, «если бы не знал, что Англия на другой стороне». Абрахам также находил такое положение неловким, поскольку в стане противника оказался их добрый друг и ценный союзник Эрнест Джонс. «Вам, наверное, тоже странно, – спрашивал Абрахам Фрейда, – что он оказался среди наших «врагов»?» Основатель психоанализа остро ощущал эту странность. «Мы решили, – заявил он Джонсу в октябре, – не считать вас врагом!» Верный своему слову, он не прервал переписку с Джонсом – врагом, который не был врагом, – через нейтральные страны, такие как Швейцария, Швеция и Нидерланды, а лишь сделал символический жест, перейдя на немецкий язык.
