Чёртова радость и чёртова боль. Они смешались внутри меня, крутились, выламывали мне кости. Радость, что мой сын жив, что он в безопасности, и боль от того, что я ничего не мог сделать. Я смотрел, как он поднимает голову и что-то говорит Алисе, как она склоняется к нему и улыбается. Улыбается. Она ещё умеет улыбаться, и эта улыбка на её лице режет меня, как нож. Мне хотелось разрыдаться, вырвать из груди этот комок, который душил, сжимал горло, но слёзы не шли. Только этот тупой, колющий ужас, что всё это лишь на миг, что я вот-вот их потеряю.

Я стоял там и понимал, что не имею права на эту радость. Что я не заслужил её. Это был не мой мир, не моя жизнь. Я не имел права даже смотреть на них, потому что всё, что я принёс им, — это боль, страх и разруху. Я сам изгнал себя из их жизни, и теперь стоял на обочине, глядя, как они двигаются дальше без меня.

Но как же мне хотелось закричать. Кричать до тех пор, пока не сотрясутся стены, пока весь этот чёртов мир не услышит меня. Хотелось, чтобы они остановились, обернулись, увидели меня. Пусть ненавидят, пусть отвернутся, пусть пошлют к чёрту, но пусть хотя бы узнают, что я здесь. Что я не мёртв, что я жив, и что я хочу вернуться. А потом всё исчезло. Как наваждение. Они скрылись за углом, и я снова остался один. На пустой улице, с пустыми руками, с пустыми глазами. Стоял, как призрак, который никому не нужен, и пытался дышать, но воздух не входил в лёгкие. Радость переплелась с болью, превратилась в горький яд, который плавил моё сердце. Я не знал, что делать. Я не знал, куда идти. Всё, что я чувствовал, — это тупая, бесконечная боль. Мой сын был рядом, но я не мог его коснуться. Алиса была рядом, но я не мог её обнять. И я стоял там, как идиот, и не знал, как жить дальше, зная, что они существуют, но не для меня.

Я знал, как выгляжу. Как я мог подойти к ним в таком состоянии? Оборванец, с пустыми карманами, с телом, которое всё ещё ноет от старых ран, с душой, изъеденной долгами и наркотиками. Долгами перед теми, кого я потерял, перед теми, кого я предал, долгами перед самим собой. Я хотел бы дать им что-то, что могло бы исцелить, что могло бы стереть всё, что было раньше, но у меня не было ничего. Ничего, кроме боли, которой я так щедро делился. Она пронизывала меня насквозь, текла по жилам, вытекала из меня, как ядовитая жидкость, отравляя всё, к чему я прикасался. Что я мог предложить Алисе, кроме боли? Я не мог смотреть на себя в зеркало, не мог видеть в отражении этого человека, измождённого, сломленного, пустого. Даже когда я возвращался в город, когда скитался по улицам, надеясь хотя бы краем глаза увидеть её, меня преследовало это чувство — я чужой. Чужой в этом городе, чужой для неё, чужой даже для себя самого.

Я знал, что должен сделать что-то ещё, прежде чем смогу попытаться вернуться к ним. Должен найти способ собрать себя по кускам, сделать так, чтобы она не увидела перед собой этого оборванца, которого можно только жалеть или бояться. Я должен был быть сильным. Должен был стать тем, кто мог бы дать им защиту, уверенность, спокойствие. Маратом Салмановым. Чье имя произносили с трепетом. Но дороги на ринг уже нет. Вместо этого у меня был только страх. Страх, что я снова всё испорчу, что всё, к чему я прикоснусь, превратится в пепел.

Мадина. Я не хотел вспоминать её, но её имя снова и снова возникало в голове, как навязчивый шум, от которого невозможно было избавиться. Как песня, которую слышишь на радио и не можешь выбросить из головы, даже если она рвёт тебе мозг на части. Я узнал, что с ней сделали, как она страдала. Узнал, что она прошла через ад. В какой-то момент мне стало жаль её. Эта мысль промелькнула у меня в голове, но она была ледяной, холодной, словно чужая. Это была жалость, замешанная с яростью, с глухим, безысходным чувством. Нееет, к черту жалость. Эта сука манипулировала мной, лезла в мою жизнь…Эта тварь насиловала меня пока я был в отключке, врала, изворачивалась как змея.

Она получила страшное наказание, и я знал это. И в какой-то момент я даже жалел, что не сделал этого сам. Эти мысли приходили ко мне ночью, когда я лежал один, вглядываясь в темноту, и чувствовал, как из меня вытекает остаток тепла, как я снова превращаюсь в того, кого я ненавижу. Я представлял себе, как её тело корчится от боли, как её глаза, те самые глаза, которые когда-то смотрели на меня с безумием, наполняются страхом и мукой, и чувствовал, что это справедливо.

Я думал о том, как бы это было, если бы это были мои руки. Если бы это я свернул ей шею или вонзил нож в ее сердце. Думал о том, как бы я сделал это медленно, осторожно, как хирург, разрезающий кожу, не желающий, чтобы его пациент слишком быстро ушёл. Думал о том, как бы смотрел ей в глаза, чтобы она видела, что я делаю это осознанно, что я не отвожу взгляд, не прячусь за страхом. Эти мысли пугали меня, потому что они рождали во мне странное, отвратительное удовольствие. Я мог быть настолько жестоким ради тех, кого люблю.

Я никогда не знал, что способен на такую жестокость, но любовь и ненависть — это две стороны одного ножа, и я видел, как острие с обеих сторон режет одинаково больно. И я не мог избавиться от этих мыслей. Они были во мне, как гной, как грязь, которая засела в порезах и не хочет выходить. Я знал, что Алиса никогда не сможет понять, что я способен на такое. Но это было там, глубоко внутри.

Каждый раз, когда я думал о Мадине, я понимал, что ради Алисы я готов на всё. Ради неё я готов быть монстром, которым меня пытались сделать. Готов уничтожать, готов убивать, готов стирать с лица земли всё, что угрожает ей и Шамилю. Я боялся этой мысли, но в то же время я вынянчивал её, как что-то, что может дать мне силу. Потому что быть жестоким — это значит быть сильным. И если я хотел вернуться к Алисе, если я хотел снова увидеть её глаза, если я хотел, чтобы она простила меня, я должен был быть сильным.

Но где-то глубоко внутри я знал, что просто жестокости недостаточно. Ненависть — это сила, но любовь требует чего-то большего. И у меня не было ответа на то, как это сделать. Я знал только одно: я не мог прийти к ней таким, каким я был сейчас. Разбитым, испачканным кровью и грязью, с пустыми карманами и пустыми обещаниями. Если я хотел вернуть их, я должен был изменить всё. Я должен был начать сначала.

Мне нужно было уйти из города. Из этой тёмной, задушливой ловушки, которая медленно, но верно сжимала меня, душила, как петля. Город впился в меня, как хищник в добычу, и я знал, что если останусь, он сожрёт меня, заберёт всё, что у меня осталось. Нужно было уехать. Вернуться к тому, кто когда-то вытащил меня из этой бездны, кто смог удержать меня на краю, когда я уже начал падать. Старик Потап. Единственный человек, который видел меня настоящим, который не боялся ни моей ярости, ни отчаяния, ни слабости. Он был как якорь, как тихая гавань посреди шторма. Я знал, что найду у него ответы, даже если мне придётся выплеснуть перед ним всё, что я боялся сказать вслух.

Я собрал свои вещи, не оглядываясь. Бросил несколько старых, затёртых вещей в рюкзак и уехал. Дорога в деревню была долгой, почти нескончаемой, и я чувствовал, как каждое километровое деление на дороге вытягивает из меня последние силы, как каждый поворот забирает ещё немного моего терпения. Воспоминания разрывали меня на части, пока я вёл машину по пустынному шоссе. Я смотрел на тёмные силуэты деревьев, которые мелькали за окном, и думал о ней. О её лице, о том, как она смотрела на меня в ту последнюю ночь. О её губах, которые шептали моё имя, как молитву, и как в этих словах был страх, боль и что-то ещё, невыносимо тяжёлое.

Я ехал, как будто в этой дороге был смысл. Как будто она могла меня спасти, очистить от всех этих мрачных мыслей, от боли, которая заполнила каждый уголок моего сознания. Но она не спасала. Она была лишь продолжением моего отчаяния.