Руки. Его руки.

Медленные, уверенные движения. Они обвили мои запястья, и я вздрогнула. Он не сказал ни слова, но мне и не нужно было слышать голос. Это было знакомо до боли. Он коснулся меня — тёплые, грубые пальцы, которые я знала как свои собственные. Они осторожно завязали мои руки веревкой, связав их впереди. Слишком мягко для насилия, слишком уверенно для нежности. Моё дыхание стало прерывистым, сердце колотилось в горле. Я не сопротивлялась. Не могла сопротивляться.

Он связывал меня, а я ощущала каждое его прикосновение как электрический разряд. Моё тело отзывалось на него, сердце билось в такт его движений. Ещё мгновение — и я сдалась. Полностью. Он мог делать со мной всё, что угодно.

Когда он закончил, между нами на мгновение повисла тишина. Оглушительная, плотная. Я слышала только своё дыхание — сбивчивое, рваное. А потом почувствовала его губы на своей щеке.

Это был нежный, едва ощутимый поцелуй, от которого по телу прошла дрожь. Казалось, время остановилось, всё замерло вокруг нас. Я не могла поверить, что это он. Но его поцелуй... он был слишком реальным, чтобы быть мечтой. Я ощутила, как его губы медленно скользят по моей щеке, и слёзы навернулись на глаза. Он снова был здесь. Живой. Настоящий. Я чувствовала как он медленно приблизился к моим губам. Его поцелуй был мягким, осторожным, но с каждым мгновением всё более требовательным. Я чувствовала, как внутри меня разрывается нечто, что я так долго пыталась сдерживать. Его губы касались моих, и в этот момент весь мир перестал существовать. Боль, одиночество, страх — всё растворилось в его поцелуе. Я ответила ему. С отчаянием, с жадностью, будто этот поцелуй был последним шансом на спасение. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с его губами. Я знала, кто это. Я знала, что это Марат. Но почему-то это знание не приносило облегчения — только ещё большую боль.

Он поцеловал меня снова, уже крепче, и я потерялась в этом поцелуе. Я чувствовала, как его дыхание становится всё быстрее, как его руки обнимают меня сильнее. Он притянул меня к себе, и я уже не могла дышать без него. Он был моим воздухом, моим спасением, моим проклятием.

Я жадно впиваюсь в её губы, словно утопающий, цепляющийся за последний глоток воздуха, и сквозь пелену, застилающую сознание, слышу свой собственный стон — хриплый, обречённый. Я кусаю её губы, и, чёрт побери, готов выть от восторга, когда она, наконец, отвечает, резко дернув меня связанными руками за ворот рубашки, прижимаясь вплотную, как будто хочет стереть грань между нами. Это наш первый чёртов поцелуй за столько времени. Дикий, свирепый, жадный до боли. Вкус её губ — боже, этот вкус — утончённый, дерзкий, срывающий крышу. Он выворачивает меня наизнанку, заставляя хотеть ещё, чёрт возьми, ещё и ещё, потому что сейчас всё правильно. Всё должно быть вот так, именно в эту секунду. Когда мои губы почти схлестываются с её, снова и снова жадно захватывая её рот, когда наши языки переплетаются в безумном, беспощадном танце, почти сливаясь в одно целое. И я готов хоть целую грёбаную вечность стоять здесь, вжимаясь в эту холодную стену, вкусив это запретное наслаждение, поддавшись звериным инстинктам мужчины, который наконец получил своё. Но, мать его, мне мало. До безумия мало. Как нищий, вдруг очутившийся на барском пиру, я уже не могу остановиться на одном блюде, на одной лишь затравке. Мне надо все! Я отстраняюсь, пытаясь отдышаться, упираясь лбом в её лоб, чувствую, как её сердце бешено стучит, будто собирается вырваться наружу... и как ему вторит моё, сбивая ритм, словно барахлит, то замирая, то рвано, с силой грохоча, поднимается вверх прямо к горлу. Задохнусь на хрен.

- Марат…мой Марат. Люблю тебя. Люблю тебя…

Это признание... словно соль на свежие, кровоточащие раны. Боль накрывает волной, пронзает, как лезвие по живому. Настоящая, физическая боль, она пронизывает насквозь не давая ни малейшего облегчения. Никакого утешения, никакого покоя — только хаос в голове и желание взвыть, как зверь, когда она прижимается ко мне всем телом, обжигая сквозь ткань рубашки своим горячим дыханием. Я опускаю взгляд на её покрасневшие, искусанные губы, взъерошенные волосы, и тихо, яростно матерюсь, когда член резко дергается, болезненно требуя своего.

Запах ванили окутывает, врезается в сознание, и я чувствую, как кровь начинает закипать в венах от дикого, животного возбуждения, которое заполняет всё тело. С ней всегда так. Всегда клинит, взрывает. Всегда хочу ее как безумный. Навязчивое, неумолимое желание опрокинуть на пол и трахать, пока не сорвётся на крик, пока не начнёт молить о пощаде, утопая в своих собственных стонущих рыданиях. Она снова стонет. И всё — словно что-то ломается, отпускает. Этот слабый звук, как сигнал, срывает последние тормоза, и я бросаюсь на неё, грубо впиваясь в рот, кусая до крови, тут же слизывая солоноватую влагу с её губ, рыча, будто схожу с ума от этого вкуса. Плащ на пол, рубашку туда же. Опрокинул навзничь, нависая сверху. Мои руки судорожно блуждают по её телу, сжимая, мнут мягкие, податливые формы, задирают юбку и жёстко проникают пальцами под тонкую ткань трусиков. Я отрываюсь от поцелуя, но только для того, чтобы яростно осыпать лицо, подбородок, шею еще более жадными, вгрызаться зубами в нежную кожу, добираясь до ключиц, а потом резко опускаясь к груди, прикусывая сосок через тонкую ткань, втягивая его в рот. Одновременно с этим мои пальцы резко входят в её горячую плоть, чувствуя, как она плотно сжимается вокруг них, горячая, влажная, требовательная. Алиса сладко, приглушенно стонет мне в ухо, зарывается пальцами в мои волосы, и от этого у меня сводит челюсти от дикого, нестерпимого желания. Ворваться в неё одним резким толчком, разорвать все барьеры, без долгих, излишних ласк. Я просто хочу взять её — полностью, без остатка, пока она не сорвётся на крик, пока всё не превратится в горячую, безумную смесь боли и наслаждения.

Я крепко сжал запястья и резко прижал их к полу, подняв над головой. Алиса громко застонала, захлебываясь в поцелуе, а я чувствовал, как от этого хриплого звука что-то внутри срывается, к чертям летит к чёрту вся выдержка. Пальцы дрожали, когда я лихорадочно расстёгивал ширинку, снова и снова впиваясь в её рот, как голодный пес в кусок мяса — жёстко, неистово, с лёгким привкусом боли. Это не страсть, это ебучая одержимость, которая разрывает на части.

Она проникает в меня до самого нутра, поглощает с головой, тянет в свои тёмные глубины, берёт меня всего, сжимает душу в своих тисках, играется с сердцем, то замедляя его пульс, то заставляя рваться из груди, как бешеное.

Я приподнял ее за бедра и вошёл в неё без предупреждения, резко и грубо, зарычав сквозь стиснутые зубы, когда её узкое влажное тепло плотно сомкнулось вокруг меня. Без слов, без сраного романтизма. Только эта жёсткая хватка, оставляющая синяки на её коже, эта дикая потребность взять всё до конца, захватить и удержать. Я врывался в неё, чувствуя, как по спине струится пот, жадно впитывал её хриплое, рванное дыхание, глушил стоны своим поцелуем, забывая о себе, о ней, обо всём, кроме этого звериного ритма... И вместе с этим обретал что-то, что казалось настоящим.

Счастье. Вот оно гребаное счастье. Не тихое, не благостное, а рваное и дикое, как бой на смерть. С криками, стонами, с поцелуями, которые на вкус как ваниль, смешанная с медной горечью крови. Свобода оказывается в том, чтобы разорвать все границы и знать, что она твоя. Полностью. Без остатка.

Я помнил каждую её слабость, каждую ласку, которая сводила её с ума. Она знала каким я могу быть с ней: то нежным, как ласковый зверь, то грубым, жёстким, до безумия жадным, и эта смесь похоти и страсти заставляла её плавиться в моих руках. Мои пальцы, мой язык — всё это блуждало по её телу, без стыда и запрета. Я искал и находил её чувствительные точки, заставляя её извиваться, задыхаться, раздвигать ноги, хватаясь за мои волосы. Я не останавливался, пока она не начинала умолять, пока её тело не дергалось от мучительной истомы от жажды поучить наслаждение. Я захватывал губами её клитор, заставляя её стонать, извиваться и рыдать, не давая передышки ни на секунду, вырывая оргазмы один за другим: ртом, пальцами, членом. То касался нежно, почти невесомо, слизывал пот с её разгорячённой кожи, то переворачивал её резко на живот, ставя на четвереньки и вбиваясь безжалостно, наматывая её волосы на руку, сжимая их, кусая затылок, заглушая её крик. А потом снова становился нежным, доводя её до лихорадки, до безумия, когда она уже не могла ни дышать, ни сопротивляться, ни думать ни о чём, кроме меня.