И всё это время, пока я стоял там, под её окном, прокручивая в голове эти мерзкие фотографии, эту чёртову флешку, я смотрел на Алису. Смотрел на то, как она стоит у окна, прислонившись лбом к стеклу. И мне хотелось закричать. Закричать ей, что я здесь. Что я жив, что, может быть, Шамиль тоже жив. Но я молчал. Она не должна была знать. Пока нет.

Я стоял, прятался, скрывался в тени, как трус, и наблюдал за тем, как она медленно умирает на моих глазах, угасает, опустошённая, так же, как я. Она не знала о моём возвращении. И мне было больно смотреть, как в её глазах угасает свет, но я не имел права выходить из тени, не сейчас. Когда я никто и звать меня никак. Таким она меня уже видела. И, наверное, презирала…Тогда почему она выглядит так, как будто у нее кто-то умер. Мне до боли хотелось верить, что из-за меня.

Я стоял там, во тьме, наблюдая за её силуэтом, проклиная мир, который лишил меня возможности быть с ней. И я знал — пока я не раскрою эту тайну, не найду ответы, не пойму, что же на самом деле произошло с Шамилем, я не смогу вернуться к ней. Я не имею права возвращаться. Чем больше я смотрел на неё, тем сильнее становилась тоска. Глухая, жгучая, сжимающая меня изнутри, как медленный яд. Хотелось подойти, разорвать эту чертову тишину, сорвать её с лица, как плотную, душащую плёнку. Хотелось ворваться туда, схватить её, встряхнуть, сказать: «Я здесь. Я вернулся. Ты не одна». Слова уже стучали в голове, как набат, но каждый раз что-то останавливало меня. Чёртов внутренний голос, холодный, как зимний ветер, шептал, змеёй извиваясь у виска: «Ты принесёшь ей только боль».

Сколько раз я слышал это, сколько раз твердил сам себе, что лучше оставаться в тени, лучше исчезнуть окончательно, чем снова разбивать её жизнь. Но каждый раз, когда я смотрел на неё, сидящую у окна, словно каменная статуя, эта чёртова тьма душила меня. Чёрная, липкая, бесконечная, она заполняла лёгкие, вонзалась иглами в грудь, сжимала моё сердце в кулак.

Я видел её, такую хрупкую, такую прозрачную, словно вырезанную из тонкого стекла, и во мне всё клокотало, рвалось наружу, требовало действия. Я не мог больше просто стоять и смотреть. Чёрт бы всё побрал, не мог! Однажды я не выдержал. Пробрался в дом, как в бреду, на автомате. Шёл, не чувствуя ног, как будто меня тащила за шкирку чья-то чужая, жестокая рука. Прошел мимо охраны. Пробрался к ее комнате. Хотел повернуть ручку, и в этот момент рука дрогнула. Будто я пытался сунуть её в раскалённый огонь. Пальцы задрожали, как у наркомана на ломке, а внутри меня всё вдруг застыло, закололо — отчаяние, смешанное с глухим страхом. Я слышал её. Чёрт, я слышал, как она ходит по комнате, переставляет чашку с тумбочки на стол или наоборот, как будто этот простой, механический жест может вернуть ей хоть частичку спокойствия. И это разбило меня. Размазало по стене, как насекомое. Я сжал зубы, до скрежета, до боли, но не мог заставить себя открыть дверь. Я стоял там, один, и чувствовал, как что-то внутри меня медленно разрывается, как трещина по стеклу.

А потом я бросился вниз по лестнице, как вор, пойманный на месте преступления. Убежал. С трусливым, болезненным чувством, которое я ненавидел больше всего на свете. Но больше я не мог так. Больше не мог оставаться призраком. Это был ад — быть рядом, но в то же время оставаться вдалеке. Наблюдать, как она гаснет, и не иметь права подойти ближе. Она должна была знать, что я рядом. Что я не исчез насовсем, что я всё ещё здесь, хоть и прячусь в тени, как трус. Пусть даже анонимно, пусть скрываясь, но мне нужно было дать ей знак. Ощутить её ближе, настолько близко, чтобы слышать её дыхание. Чтобы понять, что она жива, что её сердце всё ещё стучит.

Я решился. Чёрт, это было безумие. Это могло выйти как угодно — я мог потерять её окончательно, мог сделать всё ещё хуже. Сел в машину, вытащил телефон, держал его в руке, как оружие, которым нужно выстрелить себе в висок. Сидел и смотрел на экран, не в силах набрать эти чёртовы слова, потому что они были приговором. Или надеждой. Я не знал, не мог решить, а сердце молотило, как сумасшедшее, не давая сосредоточиться.

Но потом я резко, решительно, как срываешь себе кожу, написал. Пальцы набрали слова на экране, и каждый символ был как удар.

"Я знаю, где ОН. Если хочешь узнать, приди на пересечение улицы Дзержинского и старого моста, приедешь в заброшенный ангар. Одна. Завяжи глаза, когда войдешь. Тогда я скажу тебе, где он."

Я перечитал это сообщение, и оно показалось мне жестоким, холодным, почти издевательским. Я не хотел, чтобы всё выглядело так. Но я знал, что иначе она не придёт. Она слишком умна, слишком сильна, чтобы просто броситься навстречу неизвестному. Ей нужно было что-то, что заставило бы её забыть о страхе, пойти наперекор своим сомнениям. Я дал ей это — неважно, какой ценой.

Я прижался лбом к холодному стеклу окна, так сильно, что оно едва не треснуло. Закрыл глаза, стиснул зубы, пытаясь убедить себя, что это правильное решение. Что я не сошёл с ума, что всё ещё контролирую свои мысли. Чушь. Враньё. Я был в шаге от того, чтобы расколоться, потерять себя, и держался только за одно — за надежду, что она придёт. Я нажал "отправить" и почувствовал, как дрожат пальцы. Сердце билось, как у зверя в ловушке. Она могла не прийти. Могла всё проигнорировать, выкинуть этот телефон, как выкидывают мусор, и я знал, что в этом случае я потеряю её окончательно. Но я сделал это. Я рисковал всем, потому что не мог больше прятаться. Я должен был увидеть её. Я должен был знать, что она ещё дышит мной, что хоть что-то осталось в этом проклятом мире, что не разрушилось до конца.

Она должна была прийти.

Утро. Грязное, серое утро, которое я ненавидел больше, чем любую ночь. Я снова стоял напротив её окна, как проклятый, как сумасшедший. Вглядывался в тусклый свет, который пробивался через занавески, пока не увидел её силуэт. Она сидела там, держа телефон в руках, и читала моё сообщение. Я ждал этой секунды, не дыша, как будто моя жизнь зависела от того, как она отреагирует. Видел, как её губы плотно сжались, словно она пыталась удержать внутри крик. Плечи напряглись, тонкая линия шеи натянулась, как струна. Её пальцы сжимали телефон так крепко, что мне показалось — вот-вот раздавит. Она читала и не верила. Я видел это в её движениях, в том, как её голова чуть наклонилась вперёд, как глаза расширились.

Она не могла понять, кто это и зачем. Сердце у неё, наверное, билось, как у загнанного зверя, пытаясь вырваться из грудной клетки. Я представлял, как её мысли метались, мечущиеся, сбитые с толку: «Что это? Шанс? Обман? Игра?». Она была слишком умна, чтобы бросаться на крючок, но я знал её. Знал, что надежда внутри неё загорелась, как спичка в темноте, и эта надежда могла затмить всё остальное. Я держался за эту мысль, словно утопающий за спасательный круг. Я видел, как она ходила по комнате, меряя шагами пространство, будто зверь в клетке. Она садилась, потом вскакивала, снова садилась, потом снова вставала, будто её рвало на части изнутри. Две силы дрались внутри нее, тянули в разные стороны. Но я знал, что в глубине её глаз горело то, что я хотел увидеть. Надежда. Глупая, слепая, отчаянная, но всё же надежда. Она ещё верила, что может найти ответы. Что этот проклятый мир не сожрал всё до последнего кусочка. И я был рад. Как чертов маньяк. Я был рад, потому что моя смска заставила ее переживать, пробудила, свела с ума. А значит ей не все равно.

Сумерки опустились на город, когда я выбрал место для встречи. Старый ангар на окраине, заросший бурьяном, забытый всеми, даже ветром. Там, где даже крысы давно не жили. Место, которое годами стояло пустым, как гроб, затянутый паутиной. Идеальное место для тех, кто хочет остаться невидимым. Здесь не будет лишних глаз. Никто не услышит ни криков, ни шёпота, ни шагов. Только темнота и я. Продумал всё до мельчайших деталей. Спрятался так, чтобы видеть её, но оставаться в тени, в безопасности. Словно волк, следящий за добычей. Я был готов к любому исходу — если она бросится в бегство, если начнёт кричать, если не придёт вовсе. Всё, кроме одного — увидеть, как она снова будет страдать из-за меня. Но это было неизбежно. Это было частью игры, которую я сам и начал.