Я знал, что, если он упадёт, я никогда не прощу себя. Я бы потерял ещё один шанс, ещё одну возможность хоть что-то исправить, хоть кого-то спасти. Это был мой единственный шанс вырвать у этого проклятого мира хоть немного света.

И тогда я сделал последнее усилие. Я подтянул его выше, напрягся так, что казалось, я сам сейчас лопну, и вытянул его наверх.

Но тут я почувствовал, как антенна хрустнула, и пол ушел у меня из-под ног. В какой-то момент я понял, что не успел удержаться, и всё завертелось. Мир перевернулся, и я ощутил, как моё тело падает, я прижимаю к себе ребенка. Хватаюсь за козырек балкона второго этажа, снова держусь. Мальчик у меня в руках. Ветер оглушает, и всё вокруг превратилось в бешеный, кружащийся вихрь. Сейчас сорвусь снова…надо падать спиной. Так малыш не разобьется. Уцелеем. Второй этаж…

Когда я ударился о землю, весь мир застыл. Боль пронзила меня, но я уже не чувствовал её. Я повернул голову и увидел мальчика, лежащего рядом. Он дышал. Он был жив. И этого было достаточно. Я сделал то, что должен был сделать я всё-таки смог спасти его. Люди вокруг подбежали к нам, но я почти не видел их. Всё расплывалось перед глазами, как будто мир превратился в мыльное пятно. Я слышал голоса, но они звучали глухо, приглушённо, как будто я был под водой. Мне казалось, что они кричат, но я не мог разобрать ни слова. Все эти звуки сливались в один непрекращающийся гул, от которого болело в висках.

В какой-то момент я услышал сирену. Сквозь шум, сквозь мутное жужжание я различил резкий, пронзительный звук, который пробивал мне череп, заставляя всё внутри сжиматься от боли. Это была скорая. Я видел, как люди суетятся вокруг, как кто-то говорит что-то в рацию, кто-то пытается проверить у мальчика пульс, кто-то хлопает меня по плечу, но я не понимал, что они делают. Я смотрел на его лицо, на его бледные губы, на его закрытые глаза и не мог заставить себя взглянуть куда-то ещё.

- Вы в порядке? – голос врача доносится сквозь какой-то гул.

- В порядке! – отвечаю и пробую шевелить руками и ногами. Ушибов тьма, но кости целы.

- Сейчас вас перенесут в машину.

Я чувствовал, как чьи-то руки поднимают меня, как пытаются уложить на носилки, но я не сопротивлялся. У меня не было сил. Все силы ушли в то, чтобы удержать его.

Мальчика, которого я всё ещё крепко сжимал за руку. Она была маленькая, хрупкая, и моя рука казалась чудовищной рядом с его тонкими пальчиками. Я чувствовал, как они едва касаются моей ладони, как его слабые пальцы пытаются сжать мои, и это рвало меня на части. Я не мог отпустить его. Если я разожму пальцы, он исчезнет, растает, как дым. Если я отпущу его, то всё будет напрасно. Я сжимал его руку так, как будто в этом была моя единственная возможность удержаться на плаву, как будто это был якорь, который не давал мне утонуть в этом мутном, гулком хаосе.

Когда нас погрузили в машину скорой помощи, я всё ещё держал его руку. Меня поднимали, меня укладывали, что-то кричали, но я был там, рядом с ним. Моё тело как будто стало другим — оно перестало мне подчиняться, оно было тяжёлым и чужим. Единственное, что я ощущал, это его тонкие пальцы, его слабое дыхание. Они хотели разжать мою руку, но я не позволил. Я не мог.

В голове билась одна мысль: он не должен умереть. Он должен жить. Мне было всё равно, кто он, откуда он взялся, почему он оказался там, на крыше. Всё это не имело значения. В тот момент, когда я увидел его, балансирующего на краю, что-то изменилось внутри меня. Он стал для меня чем-то большим, чем просто ребёнком. Он был чем-то, что я должен был спасти, потому что, спасая его, я, возможно, спасал себя. Я чувствовал, как это желание, эта необходимость рвёт меня изнутри. Как будто его жизнь была привязана к моей. Если он умрёт, я не выдержу. Я больше не смогу подняться. Но если он выживет, у меня появится шанс. Шанс встать на ноги, шанс вернуться к тем, кого я любил. Шанс всё исправить.

Меня привезли в больницу, и всё, что было после этого, превратилось в затуманенную, хаотичную мозаичную картину. Я помню яркий свет, который бил в глаза, помню руки врачей, которые что-то делали с моим телом, но я не мог понять, что именно. Я чувствовал боль, но она была далёкой, словно часть другого мира. Меня положили на носилки, укутали в одеяло, что-то кричали, и я слышал, как рвано дышу, но всё это было не важно. Единственное, что было важно — это мальчик, которого увезли в другую сторону. Я пытался следить за ним взглядом, но его лицо исчезло за белыми стенами, и я снова почувствовал, как внутри меня что-то рушится.

Я лежал в палате, и время текло мимо меня, как сквозь пальцы. Я не знал, сколько прошло минут, часов, может быть, дней. Я видел только белый потолок над собой, слышал ритмичный стук медицинских приборов, которые мерно пиликали, напоминая о том, что я ещё жив. Меня сделали уколы, но я не чувствовал ничего. Эта пустота была хуже боли. Я пытался понять, что происходит, пытался что-то сказать, но губы не слушались. Как будто я погружался в темноту, а все звуки были приглушёнными, отдалёнными.

И я молился. Чёрт, я молился, как никогда раньше. Я не знал, кому адресованы эти молитвы, и понимал, что это выглядело смешно и глупо, но я молился. Я молился, чтобы он остался жив. Молился, чтобы его усилия — наши усилия — не были напрасными. Я просил у этой вселенной, у этого проклятого мира хоть одну крупицу надежды, хоть один шанс. Мне казалось, что если он выживет, это будет знак. Знак, что я ещё не потерял всё, что у меня ещё есть силы, чтобы бороться.

Больничные часы над дверью отсчитывали время. Тиканье было громким, невыносимым. Каждая секунда растягивалась, как целая вечность. Я слышал, как по коридорам проходят врачи, слышал шорох их одежды, слышал, как открываются и закрываются двери, но никто не заходил ко мне. Я ждал. Ждал, как человек, который стоит на самом краю обрыва и не знает, сделает ли он последний шаг вниз или наконец увидит свет.

Эти часы казались мне пыткой. С каждой секундой в моей голове вырастал страх, что я сделал что-то не так, что я не успел, что я снова потерял кого-то. Я представлял себе, как его маленькое тело лежит на операционном столе, как врачи борются за его жизнь, и мне хотелось вскочить, вырваться из этих проклятых больничных стен и ринуться к нему. Но я был прикован к этой постели, и всё, что я мог сделать, это смотреть в потолок и молиться.

— Пожалуйста, пусть он выживет, — шептал я, почти беззвучно, чувствуя, как слёзы жгут глаза. — Пожалуйста, дай мне этот шанс. Дай ему шанс.

Я знал, что этот мальчик стал для меня символом. Символом надежды, символом искупления. Я чувствовал, что, если он выживет, это будет началом чего-то нового. Что, может быть, я всё ещё могу что-то изменить. Что, может быть, есть шанс исправить то, что я натворил. Вернуть то, что я потерял. Может быть, если он выживет, я смогу встать на ноги и наконец вернуть Алису и Шамиля. Я знал, что это был долгий путь, что он не решится за одну ночь, но этот мальчик был первой ступенькой, первым шагом на пути к тому, чтобы снова начать жить.

Тиканье часов продолжалось, и я считал каждую секунду, как если бы считал удары сердца. В какой-то момент я услышал, как дверь открылась. Слабый скрип, и в палату вошёл врач. Его лицо было серьёзным, сосредоточенным, и я напрягся, готовый услышать приговор. Он подошёл ближе, и я понял, что даже не дышу. Моё сердце замерло, и мне показалось, что мир остановился вместе со мной. Врач посмотрел на меня, и в его глазах не было ни злорадства, ни жалости, только усталость.

— Он жив, — сказал он, и эти два слова ударили меня, как молния. — Он выжил благодаря вам, и сейчас мы делаем всё, чтобы стабилизировать его состояние. Сотрясение мозга, кости целы. Несколько ушибов…Но у мальчика серьезная анемия. Настолько серьезная, что мы с коллегами в шоке.

Я закрыл глаза, чувствуя, как всё напряжение, всё страхи, вся боль, которую я держал внутри, начали медленно уходить. Слёзы текли по моим щекам, но я улыбался, потому что знал, что есть надежда. Я всё ещё мог что-то изменить. Всё ещё мог бороться.