Я подошла к окну и посмотрела на сад, который он так любил. Снаружи всё выглядело спокойно и мирно, как будто небо и деревья ничего не знали о моей боли. Но внутри, в этом доме, не было покоя. С каждым утром я будто вновь вставала перед стеной, за которой лежала моя жизнь, и не могла её преодолеть. Я хотела бы просто выйти отсюда, убежать, но понимала, что это бессмысленно. Потому что куда бы я ни пошла, он будет со мной — эта пустота, эта рана, которая никогда не заживает.

Сотовый зазвонил неожиданно, как гром среди ясного неба. Звук был резким, неуместным, и я вздрогнула, как будто меня разбудили из кошмара. Я посмотрела на экран и увидела имя Миро. Моё сердце на мгновение замерло, прежде чем снова затрепетать. Я знала, что он собирается сказать, но всё равно надеялась на чудо. Пальцы дрожали, когда я поднесла телефон к уху, и я почувствовала, как в горле образовался ком.

— Алиса, — его голос был глухим, серьёзным. В нём не было привычной уверенности. — Я проверил все возможные варианты. Но ничего. Все следы исчезли, словно его никогда не было. Я пытался найти документы, записи, но их нет. Он просто... растворился. Смирись. Если я тебе говорю, что мы его не нашли значит уже никто не найдет. Лучшие ищейки, спецслужбы. Все перевернули. Бумаг нет, документов нет. Видимо когда работали с теми тварями…видимо все уничтожили, чтоб избежать наказания. Все. Начинай жить дальше. Возьми себя в руки ради Шамиля.

Я медленно опустилась на край дивана, чувствуя, как внутри всё рушится. Последняя надежда, последний шанс вернуть хотя бы что-то из прошлого — и его больше нет.

Ребёнка, моего ребёнка, не найти. Его никогда не было. Все эти поиски, все эти надежды — были всего лишь иллюзией, которую я создала, чтобы не сойти с ума. Я слушала его, но слова перестали иметь значение. Всё, что я слышала, — это звук собственной надежды, ломающейся и умирающей, как сухая ветка под ногами.

Я сжала телефон так сильно, что костяшки побелели. Не могла говорить, не могла даже дышать. Казалось, что если я хоть на мгновение расслаблюсь, то эта боль накроет меня с головой, раздавит, сожрёт целиком. Я не хотела, чтобы Миро слышал мой голос, полный слёз, поэтому просто произнесла:

— Спасибо, Миро, — тихо, едва слышно, и отключила звонок.

Сотовый выпал из моих рук на диван, а я осталась сидеть в тишине. Казалось, что вся комната поглотила этот момент, застыла вместе со мной. Внутри меня было пусто, как будто из меня вырвали все чувства, оставив только холодную, тяжёлую пустоту. И всё же я чувствовала, как снова разрывается сердце. Марат…что же ты натворил. Ты отобрал у меня сына, ты разрушил, разорвал мое сердце. Почему я все еще так люблю тебя, что готова простить…Какая же я жалкая. Почему твой уход от меня хуже смерти.

Я уставилась на пустое пространство перед собой и пыталась понять, как долго я ещё смогу это выдержать. Как долго можно продолжать жить, зная, что всё, что ты любила, исчезло? Как долго можно лгать себе, что ещё есть надежда, когда её уже нет?

Мне казалось, что я падаю. Снова и снова, каждое утро, каждую ночь, в бесконечную пустоту, из которой нет выхода. Я пыталась собрать свои мысли, пыталась сказать себе, что всё это переживу, но слова не помогали. Они были такими же пустыми, как и я. Марат исчез, ребенка словно и не было. Как будто кто-то нарочно стирал меня, медленно, методично, убирая всё, что делало меня живой. Я думала о нём каждую ночь, представляла, как выглядел бы мой сын, если бы я смогла его найти. Я пыталась увидеть его глаза, его лицо, и каждый раз видела только туман. Он был там, на краю моего сознания, но я не могла до него дотянуться. А теперь оказалось, что даже этот слабый лучик света, который помогал мне держаться, был ложью.

Сколько ещё я смогу это терпеть? Как долго я смогу скрывать эту боль? Я выкупила дом, чтобы хоть немного сохранить память о Марате, но теперь он стал моей тюрьмой. Стены давили на меня, словно обвиняли в чём-то, чего я не могла исправить. Я пыталась найти ребёнка, пыталась сделать хоть что-то, чтобы не чувствовать себя такой беспомощной. Но всё это оказалось тщетным.

Я сжала виски руками, чтобы подавить головную боль, но она лишь усиливалась. Всё, что я могла сделать — это сидеть и смотреть в пустоту, чувствуя, как внутри меня разрушается что-то важное. Словно кто-то медленно разбивал меня на кусочки, и я не могла ничего с этим поделать. Всё кончено. Я больше не могу искать, не могу надеяться, что однажды кто-то постучит в дверь и вернёт мне то, что я потеряла.

Я поднялась и подошла к окну, смотря на сад, который за эти месяцы забросила. Когда-то здесь были цветы, зелень, жизнь, но теперь всё покрылось слоем пыли и забвения. Словно этот дом, этот сад отразили мою внутреннюю пустоту. Я закрыла глаза и представила, что чувствую прикосновения Марата, его тепло, его руки, но это было лишь слабое эхо того, что когда-то было реальным.

— Марат... — прошептала я, и этот шёпот растворился в тишине комнаты. – Марат…помоги мне, спаси меня. Марат…найди моего сына…найди. Ты отнял его…найди и верни его мне. Заклинаю.

Как долго можно продолжать жить, зная, что всё, что ты любила, исчезло? Как долго можно терпеть это падение в пустоту?

Спустя несколько месяцев…

Несколько недель назад я начала волонтёрить в реабилитационном центре для детей с РАС (расстройствами аутистического спектра). Это место стало для меня островком, где я могла хотя бы на время забыть о своей боли. Не могу сказать, что мне было легче там, но я чувствовала, что нахожу что-то знакомое в этих детях. В их тревогах, страхах, их борьбе с тем, что они не могли выразить словами. Может, именно поэтому я выбрала этот центр — я тоже была потерянной, застрявшей в лабиринте собственной боли, и каждый день пыталась найти выход.

Но главным для меня был Шамиль. Мой мальчик. Я водила его сюда на занятия каждый день, наблюдала, как он учится, как старается. Он не всегда мог смотреть в глаза, часто отворачивался, когда к нему обращались, но когда его ладонь касалась моей, я чувствовала, что он здесь, рядом. Это было наше молчаливое общение, когда он доверял мне хоть немного. И ради этих моментов я была готова на всё. В реабилитационном центре я могла чувствовать, что делаю что-то важное для него. И даже если не могла вернуть того, кого потеряла, могла хотя бы быть рядом с тем, кто нуждался во мне сейчас.

Однажды, когда я привела Шамиля на занятие, я увидела там мужчину. Высокий, атлетичный, с тёмными волосами и спокойным, глубоким взглядом, он стоял у входа и держал за руку мальчика примерно такого же возраста как и Шамиль. Его сын нервничал, взгляд метался по сторонам, руки дрожали, как будто он готов был сбежать. Отец мягко и уверенно говорил с сыном, его голос был тихим, но твёрдым, и я не могла не заметить, как он старается передать мальчику свою уверенность. Но что-то шло не так, ребёнок вдруг заплакал, тонким, жалобным голосом, который разрывал сердце. Мужчина опустился на одно колено, обнял сына, прижал его к себе и начал шептать что-то на ухо. Я видела, как его губы едва двигались, как он старается, но слова не достигали цели. Мальчик продолжал плакать, закрывая лицо руками, и я почувствовала, как моё сердце сжимается. Это была та же боль, что я видела у Шамиля, когда он не мог найти слова, чтобы выразить свой страх, когда не мог объяснить, что его тревожит.

Я подошла к ним, медленно, чтобы не испугать ребёнка, и опустилась на колени рядом с ним. Он посмотрел на меня, его глаза были полны ужаса, как у зверька, которого загнали в угол. Я видела этот взгляд столько раз у Шамиля, когда он не знал, как справиться с тем, что его окружает, и я знала, что сейчас ему нужно было что-то простое, понятное.

— Привет, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал мягко и спокойно. — Я Алиса. Знаешь, я тоже иногда боюсь новых мест. Но здесь совсем не страшно. Здесь все добрые. И ты справишься. Если станет страшно папа тут же уведет тебя домой. А пока я могу показать тебе игрушки, которые у нас есть.