Это был мой шанс. Мой шанс вернуть всё, что я потерял. И я не собирался его упускать.

Всё смешалось в один длинный, неразборчивый день, где крики, сирены, шум толпы и резкий запах антисептиков били по моим чувствам, как молот. Я шёл по коридору, держась за стену, и меня шатало, как пьяного. Единственное, что держало меня на ногах — это мысль о том мальчике. О том, как я вытаскивал его с крыши, о том, как он держался за край, пока ветер рвал его тонкие пальцы, а я цеплялся за него из последних сил.

Врач сказал, что мальчику нужно переливание из-за анемии, вызванной недоеданием и отсутствием витаминов. Редкая группа крови, четвертая отрицательная сложная ситуация, они искали донора. У меня такая же группа крови. В этот момент я даже не задумался. Просто кивнул, готовый отдать всё, что угодно, лишь бы спасти его. Я не знал, кто он, не знал его истории, но внутри меня что-то сжалось — как будто я держал в руках свою судьбу, и от меня зависело, отпущу я её или спасу.

Когда меня ввели в процедурный кабинет, я сел на жёсткий стул и вытянул руку, позволив игле проколоть кожу. Тонкая, острая боль, терпимая, но неприятная, и кровь начала вытекать из меня, как из раны. Медбрат молча наблюдал. В этот момент я не думал ни о чём, кроме мальчика. Я закрыл глаза и видел перед собой его лицо — бледное, хрупкое, светлое, как кусочек неба. Это первое странное ощущение, которое промелькнуло у меня в голове, но я сразу отогнал его.

— У вас та же группа крови, что и у него, — сказал медбрат. — Это редкость. Повезло ему, что вы здесь.

Пока я ждал результатов, ожидая новостей о состоянии ребёнка, я сидел на холодной скамейке в коридоре и услышал ссору из соседней палаты. Женский голос, резкий и нервный, прорезал воздух, как нож.

— Это твой ребёнок, чёрт возьми! — кричала она, и в её голосе звучала отчаянная, яростная боль. — Ты должен принять ответственность!

Мужской голос ответил грубо, жёстко, с холодным презрением, которое резало слух.

— Сделай тест ДНК, и мы всё узнаем. Я не намерен верить твоим словам!

Я чувствовал, как напряжение нарастает за стеной, как они бросают друг другу обвинения, и каждый раз их голоса становились всё громче, как будто срывались с цепи. Их слова обжигали, как раскалённый металл, и я понял, что мне нужно выйти, уйти из этого коридора, где пахло отчаянием и грязной больничной плиткой.

Вернулся в палату, лег на кровать. Я отвернулся к стене, чувствуя, как по спине пробегает холодный пот. Мои мысли снова возвращались к Алисе. Где она сейчас? Что делает? Думает ли обо мне? Я прикрыл глаза, чтобы уйти в свои воспоминания, в её образ, в её руки, которые когда-то обнимали меня, словно пытались удержать от падения.

***

Тревожное ожидание стало невыносимым, я решил проведать мальчика. Сначала хотел просто пройти мимо его палаты, чтобы убедиться, что он там, что он жив, но ноги сами привели меня к двери. Я тихо вошёл внутрь, и мир вокруг будто растворился.

Он лежал на больничной койке, подключённый к капельнице, маленький и хрупкий, будто фарфоровая фигурка. Светлые волосы разметались по подушке, а лицо, спокойное и бледное, казалось бесконечно далёким от всех земных забот. Я остановился, не смея подойти ближе, боясь, что нарушу этот момент. Мне вдруг стало жутко страшно — словно если я к нему прикоснусь, он рассыплется, исчезнет. Но в то же время я не мог отвести взгляд, не мог уйти.

Я подошёл ближе, наклонился над его кроватью и почувствовал, как сердце затрепетало в груди, как раненый зверь. Светлые волосы, голубые глаза, которые сейчас были закрыты… Мальчик был красивым, даже слишком красивым для этого серого, бездушного места. Мне вдруг захотелось защитить его от всего, что может причинить ему боль, но я не знал, почему. Я протянул руку, чтобы коснуться его ладони, но замер, не решаясь.

Что-то внутри меня кричало, но я не слушал. Я просто стоял и смотрел на него, и в этом странном, тихом моменте чувствовал тёплую волну, которая медленно поднималась из глубины, заполняя пустоту. Я уже собирался уйти, когда ко мне подошёл врач. Он выглядел взволнованным, и я сразу понял, что что-то не так.

— Вы Марат Салманов? — спросил он, и я кивнул, хотя внутри всё сжалось. — Нужно поговорить. Пойдёмте со мной.

Я последовал за ним в кабинет, не зная, чего ожидать. Я думал, что речь пойдёт о мальчике, о его состоянии, но вместо этого он начал говорить о каком-то тесте ДНК, который они провели по ошибке. Я не понимал, о чём он говорит. Сначала слова врача были лишь шумом, без смысла, но потом я услышал фразу, которая заставила меня замереть.

— Результаты показали, что вы являетесь биологическим отцом ребёнка. Того ребенка, которого вы спасли.

Я не сразу осознал, что он сказал. Я смотрел на него, моргая, пытаясь уловить смысл его слов, но они не укладывались в голове.

— Это какая-то ошибка, — прошептал я, чувствуя, как меня начинает трясти. — Я ему не отец.

Но он продолжал говорить, показывал бумаги, которые ничего не значили для меня, говорил о лабораторных результатах, о повторном анализе, который уже проведён. Мои руки сжались в кулаки, я едва дышал.

— Нет, — прорычал я, перебивая его. — Это не может быть правдой. Он не может быть моим сыном! Я впервые его увидел там на крыше!

Я стоял в кабинете врача, чувствуя, как стены сжимаются, давят на грудь, словно пытаясь вытолкнуть из меня воздух. Слова врача звучали приглушённо, словно он говорил через толстое стекло, и мне казалось, что я вот-вот потеряю сознание. "Результаты подтверждают, что вы биологический отец", — прогремело, как выстрел которого точно не ожидаешь.

Я не мог это принять. Просто не мог. Я чувствовал, как всё внутри меня кипит, как эти слова пытаются разорвать моё сознание на части. Я настоял на повторном тесте, даже когда врач сказал, что это лишнее. Он смотрел на меня с таким сочувствием, с такой снисходительностью, будто я был сумасшедшим, цепляющимся за последнюю соломинку, но я не собирался сдаваться. Я хотел доказать, что он ошибается. Что это всё — глупая, дикая ошибка.

— Сделайте ещё один тест, — процедил я сквозь зубы, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя глубокие кровавые отметины. — Я хочу быть уверен.

Врач устало кивнул, не споря. Он видел, что я не успокоюсь, что не отступлю. Бумаги снова легли передо мной, и когда я поднимал ручку, чтобы подписать согласие, мои руки тряслись так сильно, что я едва мог вывести своё имя. Я чувствовал, как внутри поднимается гулкая волна страха, злости, отчаяния, которая грозила захлестнуть меня целиком. Мне казалось, что я потерял контроль над телом, как марионетка, которую дёргают за нити. Я поставил подпись и резко отбросил ручку, словно она была раскалённой. Мой взгляд метался по комнате, но я не видел ничего. Всё перед глазами сливалось в мутное, расплывчатое пятно. Я услышал, как врач что-то говорит медсестре, как она кивает и быстро выходит из кабинета, но эти звуки были далёкими, неважными. Я знал, что это звучит безумно, но я просто не мог позволить себе верить в это. Не мог принять тот факт, что этот мальчик — мой сын. Я всегда считал, что Алиса забеременела от Шаха. Чёрт побери, я ненавидел этого ребёнка, даже не видя его. Я ненавидел его, потому что думал, что он был воплощением насилия над ней, надо мной и боли, которые раздирали меня на части. Я ненавидел этого ребёнка, потому что он напоминал мне о моей собственной слабости, о том, как я не смог защитить её, как оказался бессильным и сломленным.

Я ненавидел его так, как только может ненавидеть человек, сломленный любовью. И теперь, когда оказалось, что это не ребёнок Шаха, не плод страдания и грязи, а мой собственный сын… Я едва мог дышать. В голове было хаотичное месиво из мыслей и страхов, из безумных образов, которые вспыхивали, как искры, и гасли, оставляя после себя только тьму. Я сам отнёс его в дом малютки. Я сам отдал его в чужие руки, убеждённый, что таким образом спасаю его. Да покарает меня Аллах за это.