"Как ты мог?" — шептало что-то внутри меня, и этот шёпот становился громче, пока не превратился в оглушающий рёв. Я чувствовал, как эта ненависть, направленная прежде на Алису, на ребёнка, теперь разворачивалась против меня самого, как я впиваюсь когтями в собственную плоть, раздирая себя изнутри.

Я вспомнил, как стоял перед зданием дома малютки в тот проклятый день. Помню, как держал его в руках, завернутого в тонкое одеяло, крошечного, тёплого. Помню, как смотрел на его лицо, пытаясь не думать о том, что это лицо Алисы, что он похож на неё, с такими же мягкими чертами, с такими же длинными ресницами. Я тогда заставил себя не чувствовать ничего. Я думал, что это не моё, что это чужое, что я просто избавляюсь от ошибки. А еще и спасаю ему жизнь. Не тем, что возьму его в свой дом, под свою опеку. Нет. Я просто избавился от него.

Но это был мой сын. Мой. Чёрт бы побрал всё на свете, он был моим. А я тогда этого не знал, не понимал, и в своей слепоте сам отрёкся от него, отвернулся, как от чего-то ненужного. И теперь я стою здесь, в этой проклятой больнице, молюсь Аллаху, чтобы это оказалось ошибкой. Чтобы можно было всё развеять, вернуть назад, сделать вид, что этого никогда не было.

Но я понимал, что это бесполезно. Глубоко внутри, даже в тот момент, когда я заставил врача сделать повторный тест, я знал, что это правда. Я знал, что никуда от этого не деться. Что это мальчик — мой сын, и я сам обрёк его на это. Своими руками.

Когда врач наконец вернулся с результатами, я почувствовал, как внутри всё замерло. Я хотел сорвать его маску спокойствия, закричать на него, но не мог даже пошевелиться. Он открыл папку, взглянул на меня и тихо сказал:

— Мы провели повторный тест. И он подтвердил результат. Ребёнок — ваш сын.

В тот момент что-то оборвалось во мне. Я слышал его слова, но они словно отражались от стен, как эхо. Не сразу дошли до сознания. Я сидел, тупо уставившись на врача, и не понимал, что он только что сказал. Он снова заговорил, объяснял, говорил о лабораторных анализах, о подтверждении, о совпадениях, но я не слышал ничего, кроме одного: "ваш сын". Это не могло быть правдой.

Я встал, но ноги не слушались, колени подгибались, как будто я был пьян. Я попытался уцепиться за край стола, чтобы не упасть. В голове было одно — как это возможно? Как? Я принял это за ребёнка Шаха, я ненавидел его, отверг его, а теперь оказывается, что всё это время я отвергал собственного сына. Моего маленького, беззащитного сына. Я был чудовищем. Да сожрёт меня ад. Как я мог? Как я не видел этого? Как я мог ошибиться так сильно, так жестоко?

— Нет... — прошептал я, чувствуя, как слёзы застилают глаза. — Это не может быть правдой. Вы ошиблись. Это ошибка.

Но врач качал головой, его взгляд был спокойным и твёрдым, и это сводило меня с ума. Я хотел видеть страх, видеть сомнение, видеть хоть что-то, что давало бы мне надежду, но в его глазах этого не было. Только тихая, холодная истина, которую я не хотел принимать.

— Пожалуйста, ещё раз, — выдавил я, почти умоляя, но он только покачал головой.

— Марат, тест подтверждён дважды. Он ваш сын.

Эти слова были, как приговор. Как финальный удар молота по голове. Я кричал, выкрикивал что-то бессвязное, пытался найти оправдания, но знал, что всё это бесполезно. Никакие крики, никакие угрозы не изменят правду. Мой сын. Моё собственное дитя, которого я предал. Как я смогу теперь жить с этим? Как?

Врач попытался что-то сказать, успокоить меня, но я не слышал. Я вышел из кабинета, хлопнув дверью, и остановился в коридоре, глядя в пустоту. Всё вокруг слилось в мутную, серую кашу. Я не видел лиц, не слышал голосов, только чувствовал, как сердце колотится, как будто пытается пробить себе путь наружу, чтобы сбежать от меня, от этого ужаса, от этой правды, которая теперь была, как клеймо.

Я рухнул на пол, прямо посреди коридора, и уткнулся лицом в ладони. Плакал. Плакал так, как не плакал никогда в жизни. Слёзы обжигали щеки, но я не мог остановиться. Я чувствовал, как что-то внутри меня умирает, и не знал, как это остановить. Но через этот хаос, через эту боль пробивалась одна мысль. Один огонёк, который не гас.

Если это мой сын, если всё это правда, значит, у меня есть ещё один шанс. Шанс исправить хотя бы одну ошибку. Вернуть его Алисе. Вернуть ей то, что я забрал. Может быть, она никогда не простит меня, может быть, она будет ненавидеть меня до конца своих дней, но я смогу сделать это для неё. Для них обоих.

Я встал, вытер слёзы. Да, блядь, Марат Салманов ревел как баба. И поднял голову. Я знал, что теперь у меня есть цель, которая выше всего остального. Я должен привести его к ней. Вернуть его. И да покарает меня Аллах, если я этого не сделаю.

Ночь настигла меня, как хищник. Тихая, безмолвная, холодная. Она приползала к постели, словно незваный гость, пробиралась в мои мысли, вплеталась в каждую мысль о нём — о Марате. Я лежала на белоснежных простынях, в темноте, и мои пальцы медленно скользили по гладкому шёлку, словно я пыталась нащупать его руку, его тепло. Но рядом было только пустое место, которое он оставил, когда исчез.

Я закрыла глаза и увидела его. Суровый взгляд, в котором горело что-то дикое, неукротимое, будто он всегда готов был сражаться за своё. Тот взгляд, который заставлял меня забыть обо всём, кто я, где я, что происходит вокруг. Словно во всей вселенной существовали только мы. Я видела его руку, сильную и крепкую, проводящую по моему лицу с неожиданной нежностью. Эти прикосновения оставались во мне, как след от удара, как клеймо. Они жгли, но я всё равно искала их, даже в мыслях, даже во снах.

Я осторожно провела рукой по плечу, по шее, к ключице, где когда-то лежали его пальцы. Это было похоже на игру, на попытку вновь ощутить близость, которая исчезла вместе с ним. Мои пальцы дрожали, но я не могла остановиться. Закрыв глаза, я видела, как он наклоняется ко мне, как шепчет что-то едва слышное, как его губы касаются моей кожи. Эти воспоминания были острой болью, но я держалась за них, словно они могли вернуть его обратно.

Но каждый раз, когда я чувствовала приближение, когда казалось, что я могу снова ощутить его присутствие, реальность напоминала о себе. Я открывала глаза и видела пустую комнату, стены, холодные и чужие. Марат не вернётся. Он ушёл, и, вероятнее всего, навсегда. Я продолжала лгать себе, что он может вернуться, но в глубине души знала правду. Эти ночи были моей пыткой, и я не могла сбежать от них. Наша ночь…наш яростный и безумный секс. Как он шептал мне, что любит меня. Впервые. Я впитывала его слова как пересохшая губка, изнывая от жажды и от дикой страсти к нему. Но…этого больше не повторится. Он сделал выбор когда оставил меня в том ангаре. И я этот выбор поняла.

Утро пробудило меня неохотно, тяжёлым, липким светом, который едва пробивался сквозь занавески. Я лежала в кровати, чувствуя, как сердце медленно просыпается вместе со мной, но не с готовностью начать новый день, а с отчаянием, которое таилось в глубине, как старый, затянувшийся шрам. Я заставила себя подняться. Повернула голову к окну, увидела тусклый свет, который разливался по стенам спальни, и почувствовала, как во мне поднимается глухая волна тоски. Всё снова, всё так же — день за днём, одно и то же. Монотонное существование, в котором ничего не меняется.

Я укуталась в тёплый халат, словно пыталась спрятаться от этой непрошеной боли, и спустилась вниз, в гостиную. Дом был тих, безмолвен, как будто он тоже чувствовал мою усталость. Этот дом, который я выкупила, когда всё закончилось, когда Марат исчез, теперь казался мне его призраком. Я купила его, чтобы сохранить хотя бы кусочек Марата, чтобы окружить себя тем, что он оставил, но теперь стены казались мне каменным саркофагом. Он был повсюду — в каждом углу, в каждой вещи, в запахе дерева, который витал в воздухе. Как будто сам дом шептал мне его имя, каждое утро напоминая о том, чего я больше никогда не получу.