Путь к старику Потапу был как возвращение к истокам. К самому себе. Каждый километр, который я проезжал, отрезал меня от города, от его шума, от всего того, что я оставил позади. Я проезжал пустые, забытые дороги, полные ям и трещин, словно время их обошло стороной, словно они существовали в своём собственном мире, где не было места ни боли, ни страданию, ни любви. И это было похоже на меня. Я тоже существовал в своём собственном мире, который был разорван на куски, и теперь я возвращался к тому, кто мог бы помочь мне понять, как собрать эти куски снова.

Когда я приехал в деревню, солнце уже клонилось к закату, и его последние лучи растекались по небу, окрашивая его в кроваво-красные оттенки. Как будто кто-то вырезал этот день из плоти, оставив после себя лишь рану, которая медленно затягивалась, но всё ещё болела. Деревня встретила меня тишиной, почти зловещей, нарушаемой лишь слабым шорохом ветра. Я знал, где искать его. Ту самую старую, покосившуюся лачугу, где когда-то провёл месяцы, пытаясь отвыкнуть от дури.

Тогда я не знал, зачем остался там. Просто пришёл к нему, когда всё рухнуло. Как пёс, которого выгнали на улицу, и он нашёл себе укрытие. Я изматывал своё тело, чтобы забыть, чтобы снова стать собой. Потап помогал мне, не говоря ни слова. Приносил воду, когда я задыхался от судорог, сидел рядом, когда я корчился в бреду, видел меня в грязи в блевотине и не отворачивался. Теперь я возвращался к нему снова, потому что никто другой не мог мне помочь.

Он ждал меня на крыльце, как будто знал, что я приеду. Как будто чувствовал, что я снова нуждаюсь в его молчаливой, незыблемой мудрости. Его лицо было морщинистым, словно изрезанным глубокими бороздами времени, но в этих морщинах не было ни капли осуждения. Только спокойное понимание, которое меня даже бесило. Будто он видел меня насквозь, до самого дна, до той тьмы, которая клубилась внутри, и это не пугало его.

Я вышел из машины, сел напротив него на старый, скрипучий стул, который тут же закачался подо мной. В воздухе стоял запах прелых листьев и земли, будто вся деревня была пропитана осенью, застрявшей здесь навечно. Я не знал, с чего начать. Слова словно прилипли к языку, не желали выходить. Но мне нужно было говорить. Если я не скажу всё сейчас, то никогда больше не смогу.

— Я видел их, — начал я, и голос был хриплым, как у человека, который не говорил слишком долго. — Алису и Шамиля. Мой сын... он жив. И она с ним.

Потап молча слушал. Он всегда слушал молча. Я знал, что он не станет меня перебивать, не станет задавать вопросы. И это помогло. Словно весь груз, который давил на грудь, начал медленно освобождать меня.

— Я хочу вернуться к ним, Потап. Я хочу быть с ними. Но я не знаю, как. — Голос дрожал. Чёртова слабость, чёртово отчаяние, которые никак не удавалось скрыть. — Я потерял их однажды. Я сам всё разрушил, и теперь не знаю, как собрать всё это снова. Я боюсь, что снова испорчу всё. Я боюсь, что принесу им ещё больше боли, что... — я замолчал, сглотнул, пытаясь удержать эти слова внутри, но они всё равно вырвались. — Я боюсь, что не смогу стать таким, каким они хотят меня видеть.

Старик долго смотрел на меня. Его глаза были глубокими, тёмными, полными невысказанных мыслей. Я чувствовал, как он проникает в самую глубину моей души, видит то, что я сам не мог назвать словами. Потом он медленно выдохнул, и этот выдох был как осенний ветер, проникающий под кожу.

— Если хочешь вернуть её, тебе надо сначала вернуть ей то, что ты отнял, — сказал он, и в его голосе не было ни тени сомнения. Я напрягся, не понимая, о чём он говорит. Что я мог ей вернуть? Себя? Жизнь, которую разрушил? Я не знал. Но он продолжил, и его слова были как лезвия, режущие правду прямо на мне. — Ты сам отнял у неё ребёнка. Теперь верни его. Только так ты сможешь искупить свою вину. Только так ты сможешь ей что-то предложить.

Эти слова пронзили меня насквозь. Я замер, как будто меня ударили в живот, и воздух вылетел из лёгких. Я никогда не думал об этом так. Никогда не задумывался, что искупление начинается с того, чтобы вернуть то, что ты сам разрушил. Я всегда думал, что мне нужно просто стать лучше, стать чище, сильнее, и тогда я смогу прийти к ней и предложить себя. Но старик видел глубже. Он видел то, что я пытался скрыть от себя.

— Ты не можешь просто вернуться, Марат, — продолжил он, и его голос стал чуть мягче. — Ты не можешь явиться к ней, как будто ничего не случилось, и сказать, что всё будет хорошо. Всё уже не будет хорошо. Но ты можешь сделать так, чтобы ей стало легче. Ты отнял у неё надежду, ты забрал её сына. Теперь верни его, и, может быть, она снова сможет смотреть на тебя без боли в глазах.

Я не знал, что сказать. Эти слова разрывали меня, словно я падал с высоты, и земля летела мне навстречу, готовая размазать меня по своему холодному, беспристрастному лону. Но я понимал, что старик прав. Мне нужно вернуть Шамиля. Не для себя, не для того, чтобы Алиса снова могла полюбить меня, а для неё. Потому что это её сын. Потому что она имеет право на своего ребёнка, и я должен был сделать всё, чтобы вернуть ей то, что у неё отнял.

Старик поднялся, взял меня за руку и сжал её, так крепко, что я почувствовал, как его пальцы врезаются в кожу. Его глаза были серьёзными, тяжёлыми, как будто он пытался передать мне через этот взгляд всю свою силу, всю свою мудрость.

— Если ты хочешь быть с ней, Марат, начни с этого.

Старик смотрел на меня долго, и в его взгляде было что-то такое, что заставило меня почувствовать холод в груди. Он сидел напротив, сутулясь, облокотившись на свой старый трость, и я заметил, что его руки чуть подрагивают. Морщины на его лице стали глубже, и в этот момент мне показалось, что он стал ещё старше, ещё более измождённым, чем в последний раз, когда я его видел.

Он молчал долго, слишком долго. Я уже хотел что-то сказать, когда он наконец заговорил, тихо, с усилием, как будто каждое слово давалось ему с болью.

— Марат... — начал он, и в его голосе не было привычной твёрдости. — Есть кое-что, о чём я должен тебе сказать.

Я напрягся, не понимая, что он имеет в виду. Ещё несколько секунд назад он говорил мне о том, что я должен вернуть Алисе её сына, и я всё ещё пытался переварить эти слова, когда он добавил новое, странное, совершенно неожиданное признание.

— Моё время почти пришло, — произнёс он, и его слова ударили меня, как камень по затылку. — Я сильно болен. Не важно, чем именно. Пусть это останется со мной. Важно только то, что долго я уже не протяну.

— Что? — выдохнул я, чувствуя, как грудь сжимается от неожиданности. — Что ты несёшь, старик? Ты выглядишь крепче меня.

— Крепче, — слабо усмехнулся он, и я понял, что это горькая усмешка. — Ты так думаешь. Но моё тело уже давно предаёт меня, Марат. Я слишком стар. Старше, чем ты можешь себе представить, и у меня больше нет времени. Каждый день — как подарок, который я не знаю, заслуживаю ли. Поэтому я хочу, чтобы ты выслушал меня.

— Нет, — вырвалось у меня, и я почувствовал, как горло сжимается. — Нет, не говори так, Потап. Чёрт, ты слишком упрямый, чтобы вот так взять и уйти. Ты ещё продержишься.

Но он покачал головой, и этот жест был таким твёрдым, таким безоговорочным, что мне стало страшно.

— Я знаю, что ты привык к боли, к отчаянию. Ты привык видеть смерть, и потому тебе кажется, что она обойдёт меня стороной. Но нет, Марат, этого не случится. У всех нас есть своё время. Моё подходит к концу. И потому я хочу, чтобы ты взял кое-что.

Он порылся в кармане своей старой куртки, и я увидел, как его пальцы сжали маленький кусочек бумаги. Он протянул его мне, и я машинально взял его, чувствуя, как внутри всё напряглось.

— Что это? — спросил я, глядя на старика.

— Код от ячейки в банке, — ответил он спокойно, будто бы говорил о чём-то обыденном. — В этой ячейке золото. Достаточно, чтобы ты смог начать свою жизнь с чистого листа.

Я уставился на него, не веря своим ушам.

— Ты издеваешься? — воскликнул я, чувствуя, как внутри разгорается гнев. — Думаешь, это то, что мне нужно? Деньги? Ты думаешь, я смогу купить свою жизнь обратно на золото?