«Малышка, — его голос низкий, успокаивающий. — Говори. Что случилось?»

Я отвечаю на его поцелуй, погружаясь в знакомую глубину его губ. Сердце успокаивается, но не до конца. Папа защитит нас. Он любит нас слишком сильно. Это я позволила Аттикусу и его чёртовой книге проникнуть под кожу.

«Ничего, — выдыхаю я, делая вид, что отдышаться не могу. — Гормоны. Просто жарко и… я вспотела».

Он находит губами мою шею, целует влажную кожу. «Сделаю перерыв. Сведу тебя к реке. Хоть мне и нравится видеть тебя голой, но не для его глаз. Надень тот чёрный купальник? Тот, что мне всегда нравился».

Я поворачиваюсь, встречаю его горящий взгляд. Он признавался, что этот купальник сводил его с ума ещё до отъезда, когда мы сидели в джакузи. От одной мысли о том, что мое тело могло вызывать в нём такое ещё тогда, между ног становится тепло и влажно. Когда он был ещё женат на маме. Когда такие мысли были куда опаснее, чем здесь, в нашей глуши.

«Хорошо, — соглашаюсь я, и на губах появляется слабая улыбка.

В его глазах вспыхивает знакомый огонь — голод, который я так жажду утолить, но у нас есть этот дурацкий, назойливый гость.

***

Через двадцать минут мы идём к реке. Аттикус, как назло, идёт с нами. Мне кажется, он наблюдает, выжидает момента снова остаться со мной наедине. Я не дам ему этого шанса. Когда папа несёт меня к воде — он в одних трусах, я в купальнике — я цепляюсь за него так, будто он — единственная твердь в этом мире. Может, если мы будем просто игнорировать Аттикуса, он исчезнет.

«Боже, как холодно!» — кричу я, когда ступни касаются воды.

Холодно, но мне, беременной, и так вечно жарко, а весна только-только просыпается. Мы ныряем в бурлящий поток, и я вздыхаю с облегчением. После зимы губчатых обтираний настоящее погружение — блаженство. Сначала мы моемся с мылом и шампунем, смывая с себя пыль и пот недели. Потом просто лежим на мелководье, давая течению нести нас.

Аттикус в конце концов садится на берег и начинает что-то ковырять в своём рюкзаке.

«Ты мне нужен, — шепчу я папе, обвивая его бёдра ногами под водой.

Мой живот упёрся между нами, но я всё равно могу дотянуться до его губ.

Он не останавливает меня, пока мы целуемся. Просто находит мою руку под водой и направляет её к себе, к тому, что уже твёрдое и готовое. Я помогаю, сдвигая в сторону тонкую ткань купальника. Когда он входит в меня, я вскрикиваю — от холода, от неожиданности, от острого удовольствия. Аттикус резко отворачивается, качая головой. Я откидываюсь назад, обвивая его ногами крепче, и позволяю ощущениям унести меня.

Его руки жадно скользят под мою майку, срывая её, обнажая грудь для его ладоней и губ. Он захватывает сосок, посасывает, покусывает, и от этого всё внутри сжимается, требуя разрядки.

Как животные. Мы трахаемся прямо в реке.

Два дикаря.

Дикие, свободные и наглые.

Связанные любовью, похотью и нашим растущим, живым доказательством.

***

«Что будешь делать с этими тремя медвежьими шкурами?» — спрашивает Аттикус, пока мы жарим на палочках хот-доги, которые он привёз в своём походном холодильнике. От их запаха у меня слюнки текут. После почти года на мясе и редких консервах, простой хот-дог кажется пищей богов. Даже пакет с виноградом, который он прихватил, вызывает у меня жадный восторг. Оба мужчины посмеялись, когда я прижала его к груди, как сокровище.

«Девон хочет ещё один ковёр для пристройки», — говорит папа, ловко снимая мой хот-дог с палочки и заворачивая в булку. Он протягивает его мне, и я съедаю, не заморачиваясь с горчицей или кетчупом. Просто наслаждаюсь.

«Мог бы помочь с пристройкой, — предлагает Аттикус. — Вдвоём управимся за пару недель».

Они погружаются в разговор о замерах, брёвнах, креплениях. Я доедаю свой хот-дог, хмурясь. Я думала, он привезёт припасы и уедет. А он снова втирается в наше доверие, разбивает свой проклятый лагерь.

Он, кажется, перестал бросать на меня эти красноречивые взгляды. С того самого момента в реке, когда папа при всех вошёл в меня, Аттикус будто сдался. Перестал пытаться «спасти» меня от ситуации, в которой спасения мне не нужно. Я благодарна за припасы, но эта книга… Она сидит во мне занозой.

Поэтому, когда после ужина он невзначай замечает, что, мол, не против бы переночевать в хижине, раз на улице свежо, я не выдерживаю.

«Нет, — твёрдо и сразу говорит папа. — У тебя есть палатка. Прости, но она не чувствует себя в безопасности с другими мужчинами внутри».

Аттикус лишь пожимает плечами, будто ему и не надо. Он и не хотел спать внутри. Он просто хотел вывести меня из равновесия. И у него получилось.

***

«Что сегодня произошло? — спрашивает папа, когда мы остаёмся одни, укрывшись в нашей постели. — Я знаю, что-то было».

Чувство вины подкатывает к горлу. Я пытаюсь отвернуться. «Глупости. Ничего».

Он переворачивает меня на спину, кладёт своё тяжёлое бедро поверх моего, чтобы я не смогла улизнуть. Его огромная ладонь ложится на низ моего живота. Малыш толкается в ответ, и мы оба на миг отвлекаемся, улыбаясь этому простому чуду.

«Это Аттикус. Он тебе что-то сказал, да?» — его брови сдвинуты, в глазах тревога.

Иногда я пытаюсь вспомнить, каким он был в нашем старом доме в Сан-Франциско. Был ли он всегда таким… красивым? Без этой дикой бороды и свирепого взгляда, был ли он всё так же неотразим?

И я вспоминаю. Одну из ночей перед самым отъездом. Когда мы разбили лагерь где-то в Канаде, по пути сюда.

***

«Твоя ход, — говорит папа, раздавая карты. На улице льёт как из ведра, и мне жаль, что мы не можем пойти в крытый бассейн кемпинга. Вместо этого мы заперты в тесном трейлере, пока мама спит. Мы сыграли в карты уже столько раз, что сбились со счёта. Зевнув, я вытягиваю ноги под столом и кладу их ему на колени.

Хмурясь, я изучаю свои карты, решая, что сбросить. Папа опускает руку и начинает массировать мои босые ступни. Я прикусываю губу, пытаясь сосредоточиться, но не могу игнорировать тёплую волну, что разливается от его прикосновений по всему телу.

Когда он разминает свод стопы, немного щекотно, но в основном — невыразимо приятно. Мне нравится, как его большие, тёплые ладони envelop мои маленькие ноги. Он откидывает голову на спинку стула и ждёт, продолжая массировать.

Я пользуюсь моментом, чтобы разглядывать его поверх карт. Его кадык выдаётся на шее. Серая футболка сидит на нём идеально, обрисовывая подтянутое, жилистое тело. Тёмные волосы растрёпаны.

Я улыбаюсь. Скоро мы будем там, на природе. Будем делать это постоянно. Никакого стресса, школы, работы. Я даже почти благодарна маме за её равнодушие — оно дало нам так много времени наедине.

«М-м-м, — невольно вырывается у меня стон. Его руки на моих ногах — это слишком.

Он поднимает голову, и его взгляд прожигает меня насквозь. Он стискивает челюсти, будто злится, но не отпускает моих ног. Мне неловко, но я не могу отвести взгляд. Мне нравится, что он полностью сосредоточен на мне. Когда его пальцы скользят выше, к лодыжкам, под кромку моих джинсов, я вздрагиваю. Это кажется таким… интимным.

Я всё ещё смотрю на него, любуясь его суровым профилем, когда он откашливается.

«Пойду возьму пива. Ты что-нибудь хочешь?»

Я убираю ноги. «Я принесу, пап. Сиди».

Он дарит мне странную, облегчённую улыбку, которую я не понимаю, и я убегаю на крохотную кухню. Открываю ему банку, ставлю на стол. А потом, не совсем невинно, подхожу к своему рюкзаку на диване и начинаю рыться в нём в поисках чего-нибудь более удобного. Я чувствую его взгляд на своей спине, пока он потягивает пиво.

Расстёгиваю джинсы, спускаю их по бёдрам. Через плечо бросаю ему улыбку. «Переоденусь в легинсы, — говорю так, будто это самая обычная вещь — раздеваться перед отцом. — В джинсах жарко».

Он делает ещё один глоток и кивает. Его взгляд отводится, но как только я поворачиваюсь к нему спиной, я чувствую его на своей коже. Я двигаюсь медленно, нарочито. Сбрасываю джинсы, наклоняюсь, чтобы поднять их. Мои трусики мокрые — и это, наверное, ненормально, — но сейчас я притворяюсь, что это путешествие только для нас двоих. С ним я всегда чувствовала себя в безопасности. Связанной.