— На самом деле, отличить можно, объяснил мне Миша. Экспертиза покажет. Но у меня отработан специальный алгоритм, мы эту запись прогоним несколько раз через другую сеть и сделаем её максимально похожей на естественную, уберём стыки, выровняем уровни, и всё будет тип-топ.

Я очень сомневался, что Давид Георгиевич будет отсылать эту запись на экспертизу. В лучшем случае он пошлёт её Ширяю, чтобы тот послушал, чем тут заняты люди на местах.

Пришла очередь говорить Никите.

— Ты, Бешметов, — сказал он, — думал, что в тот раз выкрутился? Нет, я убью тебя снова. В каком бы виде ты ни возвращался из пекла. И я буду снова посылать тебя туда. Снова и снова. Вот в моей руке пистолет, из которого я выстрелил в тебя тридцать лет назад.

— Вы, Никита Антонович, серебряную пулю туда, может, ещё заканифолите? — спросил я. — Какую-то хрень несёте, если честно.

— Где мои документы? Где они?

— Не надо, про документы, пожалуйста. Серьёзно думаете, что я ограбил… эээ… Екатерину.

*— Екатерину? Ты, сука, меня ограбил!

— И что я там у вас забрал?

— Деньги и документы. Я знаю… Ты… Ты хочешь отомстить, тварь. Но ты не на того нарвался. Ты думал, что сможешь пить мне кровь. Ты залез в мой сейф и думал, что документы там.

Никита засмеялся мефистофельским смехом.

— Но там тебя ждал кутак обрубленный.

Он снова засмеялся.

— Те бабки, которые ты там взял, можешь оставить себе.

— Какие бабки? Чего вы несёте?

— И тогда ты решил поехать к моей тётке в деревню и поискать документы там! Потому что ты увидел фотографию в сейфе, где мы с тобой стоим у моей тётки в деревне, да, Бешеный?

— Мне кажется, у нас разговор как-то не клеится…

— Не клеится. Сейчас склеится. Сейчас у тебя ласты склеятся! Сейчас я тебе просверлю дырочку в голове и посмотрю, как ты в очередной раз сдохнешь. Но предупреждаю: в третий раз ко мне не приходи. В третий раз я отрублю тебе башку, а тело разрежу на несколько частей, каждую часть сожгу и высыплю в разных местах этого мира. Ты понял меня?

Я не ответил.

— Ты понял?

— Мне не нравится этот разговор. Мне кажется, вы прикалываетесь, потому что невозможно, чтобы человек нёс такую околесицу.

— Околесица, околесица. И ты поехал к моей тётке, да? Чик-чирик! А документиков там нет? Да?

Он засмеялся.

— Да мне плевать на ваши документы, есть они или нет? Мне-то что до них за дело?

— А документиков там нет? — повторил Никита. — Да? А где мои люди? Усы и его помощник?

— Ну это уж я вообще не знаю.

— Не знаешь? Конечно, не знаешь. Этого никто не знает. Но все будут думать, что это ты их угандошил.

— А это-то вам зачем?

— Затем, что ты, сука, должен был сдохнуть тридцать лет назад. А ты пришёл снова пить мне кровь, тварь. Но ничего, но ничего… Серебряной пули хочешь? Хер тебе, а не серебряную пулю, я и обычной справлюсь.

Разговор ещё некоторое время крутился вокруг этих документов, которые, как выплывало из записи, он сам куда-то перепрятал, уничтожил своих же людей, чтобы имитировать их исчезновение, и вообще нёс всякие безумства, постоянно твердил, что Краснов — это и есть Бешметов.

Спасибо технологиям, спасибо генсеку Мишке, спасибо доверчивым слушателям.

Потом ворвались спецназовцы. Эти звуки были естественными, натуральными, их, к счастью, подделывать не пришлось. Иначе это было бы довольно проблематично. А тут всё получилось органично.

Потом раздался стук и скрежет, когда я отцеплял диктофон. И, наконец, звук падения на пол. Всё. На этом всё закончилось.

Давид Георгиевич закрыл глаза и указательным пальцем начал массировать себе переносицу. Он сидел на стуле и долго-долго тёр свой нос с горбинкой.

— Давид Георгиевич, давайте выйдем отсюда, что-то я задубел уже, всю ночь здесь проторчал. Вы тот ещё гуманист.

Давид молчал. Молчал и думал.

— Ладно, — наконец сказал он. — Похоже, так оно и есть. Похоже, так оно и есть. Сука. Но чё-то не сходится.

— Не знаю, — пожал я плечами. — Вам виднее, вы его лучше знаете. Но я вам скажу, что у него глаза горели, будто он реально с катушек слетел. И я думал, он мне точно сейчас башку отстрелит. Потому что работа у человека, конечно, нервная, я понимаю. Но это был пипец, вообще-то.

— Пипец, пипец, пипец… — задумчиво повторил Давид. — Как-то странно. Я с ним разговаривал, я этого не замечал… Нет, кое-какие звоночки были, конечно…

— Я не знаю, покажите его психиатру. Может, у него шизофрения, раздвоение личности или как там. С вами он такой, со мной сякой. Я не знаю, я в этих делах не разбираюсь. Но я понял, что ладно, я пожалуй не буду настаивать на том, что хочу с вами работать. Ну, я это уже сказал.

— А ты точно в день исчезновения Усов не ездил по Новосибирской трассе?

— Точно не ездил, — сказал я и пожал плечами.

— Это хорошо, — кивнул Давид, — потому что мы будем в ближайшее время, а именно завтра, проверять все записи с камер. Будем прогонять через искусственный интеллект. Будем смотреть, какие там интересующие нас машины проезжали. Не было ли такого, что какая-то заехала да не выехала. Понимаешь, о чём я говорю?

— Очень примерно, — пожал я плечами.

— Просто, если где-то там мелькнёт твоя наглая физиономия…

— Это вряд ли, Давид Георгиевич, это вряд ли. Да и к тому же она и не наглая совсем. Просто замёрз, холодно. Поэтому впечатление такое. Можно уже я пойду отсюда, нахрен, куда-нибудь к печке! Чай с медом попью. Вы меня, блин, из-за своего шизика тут заморозили вусмерть!

— Ты повежливее, повежливее разговаривай. Я тебе не Никита.

Я замолчал, а он кивнул своим приспешникам. Встал и пошёл на выход.

— Ладно, Сергей. Пока закончим. Езжай домой. Поспи. Согрейся.

— Поспи, согрейся. Спасибо, Давид Георгиевич. Боюсь, я сейчас, наверное, недельку с температуркой проваляюсь.

— Ничего. Вылечим, когда понадобишься. Но на работу пока ходить не надо. Тебе позвонят и всё скажут.

Хотя бы подбросили меня до дома. Я сразу залез в горячий душ, а потом наелся, как удав и выпил литр, наверное, чая с мёдом. Несмотря на то, что перемёрз, я был доволен тем, как развязался этот узел. Красиво, технологично и максимально убедительно.

Теперь надо было поговорить с Садыком и Чердынцевым, а потом — с Жанной. Но сначала необходимо было вздремнуть пару часиков. Я быстро постелил постель, завалился, накрылся с головой одеялом и моментально начал проваливаться в тёмную и тёплую яму. Было хорошо, спокойно и сладко. От мёда и от обволакивающего и утяжеляющего тело сна.

Но… только я задремал и увидел прекрасное виденье, зазвонил телефон. Нет, сказал я себе, не возьму. Пусть звонит. Мне всё равно. Не подойду. Но он звонил и звонил, звонил и звонил. Я вдруг подумал, а что если это мама? Подумал, откинул одеяло и подбежал к телефону, подключенному к зарядке.

Это была не мама.

— Александр Николаевич, я ведь только голову на подушку положил. Вы что, не могли позже позвонить?

— На том свете выспимся, — усмехнулся Чердынцев. — Тебя там не замордовали?

— Начали, но не смогли.

Он засмеялся.

— Это хорошо. Живой ты гораздо полезнее, чем неживой, имей в виду.

— Отличная, отличная шутка. Дайте поспать.

— Поговорить надо. Вставай. Буду ждать тебя через полчаса… — начал он, но я его перебил.

— Нет, даже не думайте. Если надо, приходите сами, а я сейчас никуда не могу.

— Ладно, если гора отказывается идти к Магомету, — усмехнулся он. — Ну, ты знаешь, да?

— Блин, ну дайте поспать-то!

— Быстренько обсудим дела и будешь спать, сколько влезет. Сейчас приду.

Он объявился через десять минут.

— Пельмени ел? — спросил Чердынцев, двигая прямиком на кухню. — Согрей чайник, а то я продрог что-то.