— Невыносимое для каждого Православного человека горе попрания святынь древних пятой магометанской, — простонал батюшка Сильвестр. — Государь, сейчас мы близки к освобождению их как никогда!

— Ты, батюшка, о главном похоже позабыл, — пошел я на обострение. — Душа — вот единственная источник святости на Земле бренной. Камни мертвые от древности к Богу ближе не становятся, зато становится тот человек, который душу свою слушает. Вижу сомнения на твоем лице, Государь. Ум твой великий в смятении, и это — благо для Руси великое. Позволь мне еще пищу для ума твоего подбросить. Позаримся на Царьград — надорвется Русь, в ничтожество и смуту впадет, и это даже без соседей европейских, которые сидеть и смотреть ничего не делая не будут. Невозможно сейчас такую территорию контролировать, когда чуть ли не год от Москвы до Царьграда письма ходят! Лучшее, что можно сейчас сделать — вернуть Сулеймана под грандиозный выкуп, собрать с Царьграда дань книгами древними Православными, иконы с крестами да прочим взять, а главное — людишек Православных кликнуть с собою. Вот здесь испытание главное для Патриархата и будет: ежели уедут с нами в Москву, стало быть[СН1] не совсем пропащие, а ежели за камни безжизненные и любимые палаты роскошные да право Сулейману дальше пяту лизать цепляться станут…

Сильвестру и тем, кто за ним стоит, святые места милы, а вот конкуренты потенциальные у трона Государева нафиг не уперлись:

— Нельзя такому искусу старцев подвергать! Негоже доброму Христианину, тем паче — Патриарху от мест святых уходить! Помилуй их, Государь!

Во вред себе Сильвестр здесь сработал — Иван Васильевич в атмосфере интриг родился и вырос, и как следствие в совершенство освоил главный принцип сохранения высшей должности в государстве: разделяй и властвуй.

— Прав Гелий! — заявил он. — Нет в камнях старых святости, в душах она людских и в делах. Старцы твои, батюшка, пред игом магометанским аки черви безмолвные пресмыкаются. И нет у Руси моей силы такой кусок проглотить. Прав Гелий — подавимся. Алчность — грех смертный. Щита на вратах Царьграда и Исхода люда Православного достаточно, а иного требовать не станем.

Победа! Та победа, которая в моих глазах поважнее сокрушения османского флота! Здравомыслящий монарх на троне — великое счастье для страны его, и «здравомыслие» в немалой степени состоит из умения слушать тех, кого слушать стоит.

Время от времени к нашей флотилии и обратно на всем протяжении пути пристраивались быстроходные лодочки. В основном — оттоманские. Торг за голову Сулеймана и наше миролюбие был жарким и активным, закончившись на расстоянии часов пяти от великого города. Не только Порта посланников слала, но и вообще все интересанты, включая и Православных иерархов, которые сильно уговаривали Царя таки «освободить» их и вообще остаться здесь, а не уезжать в «холодную Московию». «Промытый» мной Государь в этих письмах теперь видел то же, что и я — стремление сохранить свою зону суперкомфорта, статус, и ничего не делать любой ценой, бросил на алтарь этого понятного человеческого желания саму Русь, до которой здешним давным-давно нет никакого дела.

Царьград предстал пред нашими глазами в полдень.

В жарком, пахнущем морем, кипарисами и нами грешными воздухе, словно из самой бирюзовой глади Пропонтиды, как-то неожиданно стремительно выросла высокая стена. Стена не города как такового, но стена легенды. Стена Альфы и Омеги всего Православия. Место, что некогда было центром Восточной Римской Империи. Источник чистой Веры.

За стеной — бесконечные, слепящие глаза отражениями яркого солнца купола, кровли и крыши минаретов. Укрытый мачтами Золотой Рог уходил вглубь, в дымку и «мыльные» потоки раскаленного воздуха. И Святая София. Главная из оскверненных святынь, чей купол словно парил над городом, а четыре минарета, пристроенные к ней магометанами, подобно гвоздям удерживали его на земле, исчерпывающе символизируя статус Православной веры в этих землях: распята, прибита, едва теплится.

Иван Васильевич вцепился в фальшборт так, что его пальцы побелели. Он и другие сейчас испытывают такое, чего мне никогда не достичь. Они потрясены, впечатлены, раздавлены колоссальной визуальной мощью одного из главных городов человечества. После долгих, прошедших в благоговейном молчании десятков минут, Государь заметил то, что напрочь перечеркнуло первое впечатление, исказив его лицо гримасой отвращения и вылившееся в горькую, обнуляющую вообще всю культовость Царьграда в его глазах констатацию:

— Крестов на куполах нет.

Так неопытный, не успевший еще нарастить корку профессионального цинизма врач-онколог понимает, что пришедшему к нему пациенту уже никак не помочь.

— Давно нет, Государь, — тихо прокомментировал я. — Слишком давно.

— Все течет, все меняется, — задумчиво кивнул Царь. — Не та это Византия, на врата которой щит Олег Вещий прибивал. Но я все ж прибью заново, чтобы помнили.

— Просто очень-очень богатый город Царьград ныне, — согласился я. — Не войти в одну реку дважды. Не прибить щита на тот Царьград, коим был он века назад. Потомок Олега подвига пращура не повторит, но его подвиг значимее — половину мира прошел, огненным смерчем древних врагов народа своего смел, самого Сулеймана Великолепного разбил в честной битве, и его же, битого и опозоренного, словно дитя неразумное мамкам привез. Спасибо, что позволил мне разделить крохотную толику твоей славы, Государь, — описав значимость в едином, удобном для усвоения куске, благодарно поклонился.

— Долгое дело вышло, — с усталой, но светлой и искренней улыбкой ответил Иван Васильевич. — Славное дело. Осталось закончить, и можно возвращаться домой с богатою добычей, да начинать к войне с иными соседями готовиться. Поговори с людишками, Иван Михайлович, — указал главе Посольского приказа на следующую к нам лодку под белым флагом.

Прибыли к нам ни много, не мало, а сам Великий Визирь Рустем-Паша и десяток важнейших деятелей Великой Порты. Унижение для них невероятные — словно нищие на лодке одинокой приплыли вымаливать жизнь для своего хозяина. Торг велся добрых полчаса, пока выбесившие Царя турки не навлекли на свой город залп огненных горшков. Демонстрация нашей возможности гарантированно сжечь город дотла даже не ступая на берег оттоманских «главнюков» впечатлила, и они со вздохом подписали все, что нам было нужно, а после это с еще более горьким вздохом засвидетельствовал сам Сулейман.

Входить в город — верное самоубийство, потому что на такое мероприятие не может не собраться толпа, в которой так удобно прятать арбалетчиков, например. Или вообще подростка с трубкой и умением плеваться отравленными стрелками — здесь, на Востоке, живут такие затейники! Сулеймана тоже пока не пустили — останется здесь, с нами, до момента полного удовлетворения наших требований, а после будет высажен в паре дней пути от Царьграда: для безопасности, чтобы оставшиеся у них корабли турки нас топить чисто от злости не отправили.

Едва «главнюки» сошли на берег, как оттуда к нам поплыл корабль нормальный, большой, под шелковыми белоснежными парусами и с Православным стягом над мачтой. Те самые «старцы», сиречь — иерархи Православные. Здесь Висковатым уже не отделаться, пришлось Царю и нам самим работать. Вселенский Патриарх Дионисий II, пожилой высокий тощий дед изо всех сил старался держать радостный «покерфейс», но его выдавали глаза, в которых читалась великая тревога. Результаты торга ему известны, поэтому тревога закономерна.

Толкнув коротенькую, минут на пятнадцать, полную цитат, комплиментов, выражений лояльности, благодарности и вообще всего положенного в настолько исторический момент, речь на греческом языке, Дионисий спросил:

— Неужто вправду как пришел, так и уйдешь, Великий Государь Всея Руси? Неужто бросишь нас, столь долго моливших Господа об освобождении? Неужто вернешь на трон Сулеймана… — стрельнув глазами, Дионисий проявил дипломатическую дальновидность, добавив титул. — Владыку Двух Материков?

— Ты же слышал наказ мой, батюшка, — пожал плечами не испытывающий перед Дионисием ни малейшего пиетета Иван. — Кличь по всем добрым христианам кинуть, чтобы в путь дальний сбирались. Не Православная ныне земля здесь. Оплот Веры Истинной один-единственный ныне остался, и он там, на Севере.