Ан нет, вышла. Стоило только отъехать подальше, где угроза в лице нудного Михаила миновала, как понеслось:

— Пошто тебе, братец, эта баба? — зашипела она негромко, но зло. — Молод ты, спору нет… да токмо грех велик — с замужнею-то…

— Чё ты несёшь? — прервал я её злобный шепоток, видя, как заливается краской лицо девушки, сидящей по другую сторону от Полины. Та прекрасно поняла, что имела в виду моя сестра.

— Ну да, помрёт болезный же… Вот и зачем купил тогда? — по своему истолковала мою гневную реплику сестрица.

Я-то имел в виду, что, когда покупал, девки вообще не видел, и плевать было, какая она. Из жалости купил. А Поля, вишь, домыслила. Но здесь любой домыслил бы…

Интересно, её Велесов пользовал? Хотя, вряд ли — он, насколько я понял, толстых предпочитает.

— А как же семью-то разымать? — вдруг подала голос девушка. — Даже хозяин наш и тот никогда не продавал порознь.

Ага, значит, не такая уж она и забитая. Сказала, да ещё с вызовом, хоть и прячет глаза. Впрочем, чего ей теперь бояться? Чай, уже и сама приготовилась помирать, да мужа мысленно отпела. Когда человек до края доведён, у него, бывает, смелость такая просыпается, о которой он и сам не ведает.

— Твой хозяин сейчас — вот этот господин, — усмехнулась Полина, напомнив, что её только что продали другому.

— Спасибо, барин… спасли от лютой смертушки, — слабо пискнула девица. — Не одного так забили батогами у нас в селе.

— Любушка… Лю-ю-бушка, ты где… — застонал её муж, приходя в себя от тряски.

Интересно, «Любушка» — это имя или ласковое прозвище?

— Алёшенька, ты жив! Я тоже жива, меня не стали наказывать! Где у тебя болит, скажи, дай помогу, — защебетала она, пытаясь прорваться к мужу.

— Сиди уже, — зло одёрнула Полина девку, которая уже полезла через столик к побитому. — И без того ехать невмоготу.

К вечеру добраться до Буйского тракта повезло ещё засветло. Останавливаемся на ночлег на первом попавшемся постоялом дворе.

Ермолай с Тимохой попытались было донести стонущего Алёшу вдвоём, но куда там — мужик здоровенный. Пришлось подключиться мне и жёнке Алёши. Вот так, вчетвером, держась каждый за свой край рогожи, мы и втащили бедолагу в номер.

Хорошо, хоть не мне с ним ночевать. Я один спать буду. Полину с Любушкой — а она реально Любовь — за свой счет я поселил в отдельном номере, а Тимоху, Ермолая и Алёшу — в общем, на восемь коек. Выбор здесь, признаться, невелик: гостиница эта на весь тракт одна и всего с пятью номерами, из которых три — общие. Сейчас большие гостиницы найти трудно, обычно попадаются такие вот постоялые дворы на шесть-восемь номеров.

На следующий день выехали рано, даже не став завтракать. Алёшке было всё так же хреново: он то в забытьё провалится, то, когда придёт в сознание, стонет без передышки. Мужику уже рассказали о том, что он сменил точку привязки, — но, похоже, ему всё равно. Оно и понятно — в таком-то состоянии.

До Костромы добрались уже под вечер следующего дня. Хоть и торопились, но кони ведь не железные — подустали. Все, кроме Клопа. Тот реально будто машина, а не лошадь. Ермолай обмолвился, что, будь он один, то ещё столько же легко проехал за день.

— Это же бесчеловечно, так бить своих крепостных! — возмущалась молоденькая барышня в приёмной губернской больницы.

Платье светлое, простого покроя, но дорогое, волосы убраны строго, а глаза сверкают праведным гневом. Не из персонала, это видно сразу — руки холёные, не для чёрной работы, голос поставлен, спина прямая. Похоже, что из благородных, но при этом помогает в больнице с уходом за лежачими. Зачем ей это надо — не пойму. Скорее всего идеалистка какая-то.

Есть нынче такая порода молодёжи — начитаны, мыслят широко, пытаются жить по совести, а не по тем порядкам, что в обществе заведены. Верят, что стоит лишь крепко пожелать — и человеческую подлость можно искоренить, и научить всех быть добрыми. Мода такая пошла, особенно после недавних смут. В Москве таких очень много, но и здесь, гляди-ка, прогрессивная барышня встретилась.

Впрочем, не знаю, сколько в ней искренности, а сколько моды, но гнев у девицы настоящий.

Высказав мне своё обвинение, барышня резко развернулась на каблучках и, взметнув юбкой, вышла из приёмного покоя.

— Да это не я его бил! — запоздало крикнул я вслед.

И чего я оправдываюсь? Не виноват же ни в чём.

— Конечно, не вы, — донёсся уже откуда-то с улицы ледяной обличительный голос. — Вы, очевидно, кому-то приказали.

Идиотка…

Я только собирался ответить ей что-нибудь едкое, как заметил врача, направляющегося ко мне.

— Не знаю… выживет ли. Спину я зашил, но лучше оставить его у нас под присмотром, — сказал умудрённый жизнью провинциальный доктор, который, наверное, с час колдовал над Алёшей. — В копеечку, конечно, вам встанет.

— Ясно, — согласно кивнул я. — Оформляйте. Заплачу и за уход, и за лечение.

— Я могу ухаживать… — торопливо предложила Люба.

— А жить где собралась? — тут же осадила её Полина. — Да и с чего ты решила, что у Алексея Алексеевича нет иных планов?

Она это сказала с таким недовольством, что девка сразу сжалась. Полина, похоже, после совместной дороги и ночи, проведённой в одном номере, Любу невзлюбила.

Может, позавидовала её женской красоте? Ну, пока ночевали вместе, сравнить она явно успела. Любушка, при всей своей бедности, была красива по-настоящему. Без перьев на шляпке, без кружев и модных безделушек. Да и вообще — без всяких шляпок, перчаток и прочих украшательств. Простая, но ладная. К тому же заметно моложе сестры.

— Поехали в гостиницу. Утром решим. Может… — хмуро сказал я, не договорив, что хотел: «не доживёт до утра».

Жалко, конечно, парня. Я всё, что мог, сделал. Даже больше.

Перед сном обдумываю планы насчёт производства табака. Бумага, коробки — всё это решаемо. Даже название товару уже придумал. Но без серьёзных объёмов толком не заработаешь.

В прошлой жизни я видел небольшую машинку, которая крутила сигареты — так, игрушка для личного пользования, но работала исправно. Мой друган Пашка, экономный до жадности, пользовался ей постоянно. Он вообще считал, что покупать фабричные сигареты — это переплачивать за воздух и упаковку, да ещё и за бренд, — поэтому курил исключительно свои самокрутки.

Но такой машинкой большие партии не сделаешь, да и не уверен, что вообще сумею её собрать. Я ведь ни разу не инженер. Пока вижу единственный путь — заставить крутить моих крепостных, которым зимой, по большому счёту, особо и заняться нечем. Впрочем, это я так считаю… может, и не прав. Память Лёшки молчит — хозяйством он не интересовался совершенно.

Почти провалился в сон, как вдруг услышал робкий стук в дверь. Кого там черти принесли?

Ого! А меня сейчас, походу, будут соблазнять!

На пороге стояла Люба. Причём она успела не только вымыть голову — распущенная коса об этом свидетельствовала, — но и навести, так сказать, макияж: губы чем-то намазать, возможно, свеклой. Вид у девушки был решительный, но при этом смущённый.

— Ты почему тут? — удивился я.

Любе я взял номер — не отдельный, а на четыре барышни. Но сегодня там, кроме неё, только одна девица ночует. Поля же сама сняла себе номер, причем, не хуже моего. Но раз они не вместе, то и остановить девицу, наверное, было некому.

— Барин… дозвольте войти. Просьба у меня, — тихо сказала гостья.

Я, хмыкнув, посторонился.

Сидеть у меня в номере можно и на диване, и на стуле, но Люба почему-то выбрала кровать, стоявшую в центре комнаты. Села на краешек и дрогнувшим голосом произнесла:

— Благодарствую за спасение… век поминать буду. Но есть ещё одна просьба, барин…

Я решил не давать надежд девице и сразу расставить все точки над «и»:

— Да как ты себе это представляешь? Не могу я тебя тут оставить! Где жить-то будешь? На гостиницу денег не напасёшься. Лучше уж сестрам больничным заплатить. Они и обиходят как надо.

— Так я ж этого и не хотела… Наоборот — с вами… — подняла на меня глаза Люба, а потом, заметив моё недоумение, затараторила: