Её интерес к Мишке был исчерпан одним ударом. Теперь её цель была я. Я. Бегущий кусок мяса.

Адреналин, который секунду назад бил в голову белой пеленой, вдруг сконденсировался в ледяную, кристальную ясность. Бежать дальше по коридору, ничего не делая – смерть.

Прямо впереди, в конце коридора, светилось панорамное окно во всю стену. За ним – серое небо, дым и город-кладбище. Девятый этаж.

Идея родилась не мыслью, а животным спазмом отчаяния. Безумная, самоубийственная. Единственная.

Я рванул к окну, выжав из ног всё, что осталось. Не оглядываясь. Слыша тяжёлые, быстрые шаги в сантиметрах за спиной.

Окно приближалось. Стекло, рама, улица внизу. Три шага. Два.

В последнее мгновение, когда до стекла оставался может метр, когда я уже мысленно чувствовал, как оно врежется мне в лицо, я сделал то, на что у меня не было права по законам физики и рассудка.

Я вложил всю инерцию бега, весь остаток сил в чудовищный, отчаянный рывок вбок.х

Ноги подкосились, я кувыркнулся, полетел, ударился плечом о пол и понесся по скользкому линолеуму, снося на своём пути стул и цветок в горшке. Краем глаза я увидел размытое пятно – тварь.

Она не успела среагировать. Не могла. Её мозг, даже искажённый системой, работал на простейших рефлексах: цель бежит прямо – преследовать прямо.

Она врезалась в панорамное окно всей своей чудовищной массой и силой.

Звук был оглушительным. Не звон бьющегося стекла, а тяжёлый, гулкий ВЗРЫВ. Окно не разбилось – оно вылетело целиком, рама и всё, превратившись в гигантский, сверкающий на лету нож.

На долю секунды силуэт твари замер на фоне серого неба, её руки беспомощно вцепились в пустоту. Потом её просто не стало. Она исчезла в проёме, унесённая вниз, в бездну девяти этажей.

Тишину с улицы на секунду разорвал глухой, далёкий, сочный хлюп, потом – снова тишина.

Я лежал на полу, в пыли, осколках и земле из разбитого горшка. Хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Каждый вдох отдавался рвущей болью в боку – вероятно, сломал ребро, когда падал. Всё тело ныло, гудело, как один сплошной синяк. Колени были разбиты, ладони исцарапаны в кровь осколками и полом. Пульс колотился не в висках, а прямо в ушах, гулким, бешеным барабанным боем, заглушая все другие звуки. В горле стоял ком – смесь тошноты от вони крови, собственного пота и адреналинового похмелья. Я был грязный, мокрый, липкий от крови Алексея, пота и теперь ещё и земли.

Но я был жив.

Миша.

Имя прорезало туман боли и истощения. Друг. Его сбили. Он там.

Стоном, больше похожим на рык, я поднялся на дрожащие ноги. Каждый шаг отдавался огнём в боку. Пошёл, вернее, поплёлся, опираясь на стену, обратно по коридору, к тому месту, где он исчез.

Там был хаос. Разбитая стеклянная перегородка, груда гипсокартона, опрокинутые столы и стулья, словно кто-то устроил здесь свалку мебели.

И тишину нарушал звук. Тихий, прерывистый, полный боли. Стон.

— Миш… — хрипло позвал я, разгребая руками обломки.

Он лежал в самой глубине, под грудой сломанных стульев и обломком столешницы. Выглядел ужасно. Лицо было бледным как мел, в царапинах и ссадинах. Правой рукой он прижимал к груди левую – та висела неестественно, явно сломанная в предплечье, уже распухая и синея. Но в его глазах, полных слёз от боли, тумана шока, я увидел самое главное – осознание. Он был в сознании.

— Ко… Колян… — он прошипел, и из уголка его рта потекла струйка крови. — Бл*дь… как же… больно…

Я рухнул рядом с ним на колени, не обращая внимания на осколки, впивающиеся в кожу. Осторожно, дрожащими руками, начал разгребать хлам с него.

— Молчи. Всё, молчи, — бормотал я, сам не веря своим словам. — Рука… рука сломана. Дыши. Просто дыши.

Он кивнул, закусив губу, чтобы не закричать, когда я сдвинул с него тяжёлый обломок. Его тело дёрнулось от спазма боли.

Мы сидели в куче мусора, дыша сквозь боль. Мишкины стоны стали тише, но от этого не легче — они превратились в какое-то хриплое, прерывистое повизгивание на каждом вдохе. Его рука опухала на глазах, уже не синея, а становясь багрово-фиолетовой. Смотреть на это было страшно.

— Сидеть тут — сдохнем, — выдохнул я, поднимаясь. Каждое движение отзывалось огнём в боку. — Надо двигаться. Вниз.

— Колян… я… — Мишка попытался опереться на здоровую руку, но лицо его исказилось от боли. — Х*ёво мне.

— Знаю. Но поползешь, если надо. Я помогу.

Я встал первым, ощутив, как мир на секунду уплыл в сторону, и меня едва не вывернуло от тошноты. Потом, обняв Мишку за талию, поднял его. Он вскрикнул, но стиснул зубы и упёрся здоровым плечом в меня.

Обратно к лестнице было метров двадцать. Каждый шаг давался ценой. Мы шли, спотыкаясь, по коридору, залитому кровью, мимо вырванного окна, через которую всё ещё дул холодный ветер с лестничной клетки.

Заглянул.. Не разобрать, высоко.

— На восьмой, — прошептал я. — Там была основная лестница в другом торце. Помнишь план эвакуации?

Мишка кивнул, прикусив губу. Спускаться по пожарной лестнице с его рукой было бы пыткой. Нужен был нормальный маршрут.

Мы почти скатились с лестницы на восьмой этаж. Здесь царил тот же строительный хаос, но теперь он казался нам не угрозой, а укрытием — много укрытий. И была тишина. Та самая, гробовая, после грохота и криков. Она давила на уши хуже любого шума.

Мы поплелись через этаж, обходя разбросанные плиты гипсокартона и банки с краской. Моя спина кричала от напряжения, рука, обнимающая Мишку, немела. Он тяжелел с каждой минутой, его дыхание становилось поверхностным, частым — шок накрывал его волной.

В другом конце этажа, как и обещала память, была ещё одна дверь с зелёной табличкой «Выход». И главная лестница — широкая, бетонная, с нормальными ступенями и перилами. Спускаться по ней было в тысячу раз легче.

Мы начали спуск. Седьмой этаж. Дверь приоткрыта. Я заглянул внутрь — пусто, темно, только аварийные лампы и запах пыли. Ни звука. Но что-то внутри сжалось в комок. Слишком тихо. Слишком… чисто. После кровавого ада выше это выглядело подозрительно.

— Мимо, — хрипло сказал я. — Идём дальше.

Шестой этаж. Здесь дверь была распахнута настежь. И оттуда доносились звуки. Не крики, не рыки. Что-то другое. Тихий, методичный, влажный… чмокающий звук. Будто кто-то очень старательно и не торопясь ест жидкую кашу. Потом — лёгкое, металлическое поскрёбывание. И тихий, довольный хриплый выдох.

Мы замерли на лестничной площадке. Мишка прижался ко мне, его дрожь передалась мне. Мы не стали даже заглядывать. Просто обменялись взглядами — в его глазах был тот же животный, первобытный ужас, что и в моих. То, что там происходило, не сулило ничего хорошего. Никакой помощи. Только ещё один кошмар.

— Вниз, — прошептал я, и мы, пригнувшись, почти на цыпочках, стали спускаться дальше, стараясь не стучать по ступеням.

Пятый этаж. Здесь звуки были громче. И их было больше. Не только чавканье. Словно кто-то тяжело и медленно волочил что-то по полу. Раздался глухой удар — будто тело упало со стола. Потом — негромкий, но пронзительный визг. Короткий, резкий, человеческий. Или почти человеческий. И тут же оборвавшийся.

У меня по спине пробежали мурашки.

— Быстрее, — выдавил я, и мы, забыв на секунду о боли, засеменили вниз, на четвёртый.

Четвёртый этаж. Дверь закрыта. Я прислушался. Тишина. Настоящая. Только гул в ушах от собственного пульса.

— Заходим, — сказал я, нажимая на ручку. Дверь поддалась.

Коридор здесь был другим — чистым, офисным, с ковровым покрытием и рекламными стендами. И — главное — абсолютно пустым. Ни крови, ни тел, ни следов борьбы. Только вывески разных фирм. И одна из них, через несколько метров, была нам нужнее всего: белый крест на синей табличке. МЕДИЦИНСКИЙ КАБИНЕТ.

Мы почти побежали. Последние метры дались невероятным усилием. Я рванул дверь кабинета — она не была заперта. Мы ввалились внутрь и тут же, всей своей немощной массой, прислонились к ней, защелкнув замок. Повернули дополнительный засов — старый, железный, но крепкий на вид.