— На, — протянул мне одну. Его пальцы касались моих — ледяные.

Мы не чокались. Просто поднесли ко рту и опрокинули залпом. Огонь прошёл по горлу, разлился по грудной клетке, на секунду выжег изнутри весь этот ужас, всю липкую тошноту. Мы обдакнули, выдохнув спиртовыми парами.

— Ещё, — сказал я, и голос мой наконец-то приобрёл хоть какую-то твёрдость, даже если это была твёрдость пьяной бравады.

Он налил ещё. Вторая пошла легче, мягче. По телу разлилась та самая, знакомая тяжесть, ленивое тепло. Паника отступила на шаг, уступив место онемению и какой-то дикой, отстранённой ясности.

Стопки опустели. Мишка молча поставил бутылку на ковер рядом с собой. И тогда мы, как по команде, подошли к огромному панорамному окну, занимавшему всю стену.

Наш офис был на двенадцатом. Отсюда всегда открывался вид на деловой центр, на пробки, на маленьких, суетливых человечков внизу. Сейчас...

Сейчас внизу творился настоящий пиз*ец.

Дым. В нескольких кварталах полыхали чёрные, маслянистые столбы. Машины не ехали. Они стояли, врезавшись друг в друга, образуя металлические завалы на перекрёстках. Кое-где среди них что-то двигалось — медленно, неуверенно. Слишком медленно для живых людей.

А на улицах... На улицах была та же картина, что и в нашем коридоре, только в масштабах целого города. Тёмные пятна на асфальте. Лежащие неподвижно фигуры. И другие фигуры, которые двигались рывками, странно, не по-людски. Одна, на площади у фонтана, просто билась головой о бордюр, раз за разом, с тупым упорством.

— Боже... — прошептал Мишка, прижавшись лбом к холодному стеклу. — Всё... везде.

Слова были лишними. Эта панорама ада говорила сама за себя. Никакой надежды на помощь, на полицию, на армию. Был только этот кабинет. И этот город-труп.

Я отвернулся от окна, схватил бутылку с ковра и налил нам ещё по стопке. На этот раз мы чокнулись. Тихим, печальным ударом хрусталя.

— За выживание, — хрипло сказал Мишка.

— За то, чтобы не стать, как они, — добавил я.

Мы выпили. И в этот момент, сквозь двойное стекло, донёсся звук. Отчётливый, сухой, знакомый по тысяче фильмов. Не одиночный выстрел. Короткая, частая очередь. Автоматная. Потом ещё одна. Где-то в паре кварталов. Потом — крики. Не просто крики ужаса, а что-то организованное, скомандованное. Человеческие голоса! Потом ещё одна очередь. И потом... тишина. Ещё более зловещая, чем до этого.

Мы замерли, затаив дыхание, вглядываясь в дымную даль, пытаясь разглядеть источник. Но ничего. Только тишина, пришедшая на смену короткой вспышке борьбы.

Мишка медленно опустился на пол, прислонившись к стене под окном. Он посмотрел на меня.

— Значит, не все ещё... — сказал он. В его глазах, помимо ужаса и алкогольной плёнки, мелькнула крошечная, слабая искра. Не надежды. Так, любопытства. — Кто-то стреляет. По ним.

Я присел рядом, передавая ему бутылку. Он отхлебнул из горлышка, уже не церемонясь.

— Значит, у нас есть выбор, — тихо сказал я, глядя на дверь. — Сидеть тут, пока не кончится вода в баре и еда в ящике шефа... Или попробовать добраться до тех, кто стреляет.

Мишка взял ещё глоток, смачно выдохнул.

— Пока не кончится водка, — поправил он мрачно. — А там... там посмотрим.

Бутылка опустела быстро, словно водка испарялась в напряжённом воздухе кабинета. Мы выпили её на двоих, но от этого только голова стала тяжёлой, а мир — чуть более отстранённым. Тот самый эффект, когда стресс сжигает алкоголь быстрее, чем печень. Мы не пьянели. Мы просто немного притупляли остроту края, которым этот мир впивался в мозг.

Трезвость возвращалась пугающе быстро. Нужно было действовать.

— Искать оружие. Еду, — буркнул я, и мы с Мишкой, не сговариваясь, начали обыскивать кабинет.

В нижнем ящике барной стойки нашлось сокровище: набор дорогих стейковых ножей в кожаном футляре. Не мачете, конечно, но длинные, острые, с удобными рукоятями. Мы вытащили по самому большому. Вес в руке был обнадёживающим.

Затем — холодильник-минибар. В нём, помимо дорогой минералки и банок с тоником, лежала заветная пластиковая коробка. Видимо, личный запас шефа на случай аврала. Бутерброды: чёрный хлеб, сыр, ветчина, уже немного заветрившиеся, но съедобные. Мы съели их, не раздумывая, запивая водой, не обращая внимания на вкус. Еда была топливом. Ничего личного.

Вооружённые и слегка подкрепившиеся, мы снова подошли к двери. На этот раз не в панике, а с хмурым расчетом. Я приложил ухо к дереву. Тишина. Только далёкий, непонятный скрежет, доносящийся, кажется, с улицы.

— По лестнице, — прошептал я. — Лифты — смерть. Нам вниз, к тому месту, где стреляли.

Мишка кивнул, сжимая рукоять ножа так, что костяшки побелели. Я медленно, стараясь не скрипеть, отодвинул засов и повернул ключ. Дверь приоткрылась с тихим вздохом.

Коридор встретил нас той же тишиной и тем же кошмарным пейзажем. Мы двигались уже не ползком, а пригнувшись, быстро перебегая от укрытия к укрытию — от дверного проёма к колонне, от колонны к разбитому цветочному горшку. Запах стал ещё острее, ещё невыносимее.

Лестничная клетка была пуста. Аварийное освещение мигало, отбрасывая прыгающие тени. Мы начали спускаться, прижимаясь к стене, прислушиваясь к каждому звуку. Десятый этаж... девятый...

И вот, на площадке между десятым и девятым, нас поджидала она.

Она вывалилась из темноты коридора десятого этажа не с рыком, а с тихим, шелестящим выдохом. Это была женщина. Вернее, то, что от неё осталось.

На ней болтался клочьями разорванный деловой костюм, одна нога была вывернута, и она волокла её за собой. Но её руки... руки были целы, сильные, с длинными, грязными ногтями.

И двигалась она не медленно, как в кино.

Она рванула вперёд с дикой, животной скоростью, издавая булькающий звук где-то в разорванном горле.

— Бл*дь! — выкрикнул Мишка, отскакивая назад.

Тварь перла на нас. Я замахнулся ножом, вонзил его ей в плечо. Лезвие вошло туго, с противным хрустом, но не остановило её. Она схватила меня за куртку, и её сила была чудовищной. Я почувствовал, как швы трещат.

Мишка сбоку ударил её в бок. Она даже не вздрогнула, лишь повернула к нему свою искажённую маску лица с мутными, молочными глазами.

Мы отбивались. Как могли. Толкали, били ногами, вырывались. Она была крепкой. Чертовски крепкой. Каждый её рывок едва не выбивал из рук нож. Но... но что-то было не так. Она была сильнее человека, быстрее. Но не такой, как Марк Витальевич. Не та монструозная, почти неостановимая сила. Её можно было оттолкнуть. С ней можно было бороться.

В какой-то момент, отбивая её руку, я повалил её на пол. Мишка тут же всадил нож ей в шею, с силой, от которой у него самого хрустнула кисть. Тварь забилась, издавая тот же булькающий звук, и затихла.

Мы стояли над ней, тяжело дыша, в поту, с дико колотящимися сердцами. Ножи были в крови. Моя куртка порвана. У Мишки на щеке — длинная, неглубокая царапина от её ногтя.

И тут из темноты коридора десятого этажа донёсся ещё один такой же шелестящий выдох. Потом ещё. Их было несколько.

— Нахуй! Назад! — прошипел я.

Мы бросились обратно вверх. Не обращая внимания на такую же странную сферу, которая разделилась на две нити, нам в грудь. Не в свой кабинет на двенадцатом — слишком далеко. Просто на ближайшую дверь на девятом этаже. Она вела в туалет.

Мы ввалились внутрь, заперли дверь на защёлку и прислонились к ней, слушая, как что-то тяжёлое и неспешное царапается по металлу лестничных перил внизу.

Свет здесь тоже был аварийный, жёлтый и немигающий. Мы сползли по двери на холодный кафельный пол. У меня тряслись руки. У Мишки — всё тело. Он прижал ладонь к царапине на щеке, смотря на кровь на пальцах с диким, животным страхом.

— Она... она не такая, как шеф, — выдохнул он наконец. — Она... обычная.

— Обычная? — я хрипло рассмеялся. — Обычная, которая чуть не вырвала мне руку. Но да... не такая. Шеф был... другим. Первым, что ли?