Прошёл час. Может, два. Время в этой ловушке потеряло всякий смысл.

И вдруг Мишка поднял голову. Не резко. Медленно. На его лице было выражение человека, который только что понял, что ключ от квартиры был всё время в замке снаружи, а он пытался выломать дверь лбом. Взгляд — пустой от усталости, но с одной-единственной, кристально ясной мыслью.

— Коль… — его голос дрожал. Но не от страха сейчас. От внезапного, оглушительного озарения. И, кажется, от легкого стыда за тупизну. — …А стены-то у нас… из гипсокартона.

Я медленно, будто шестерёнки в моей голове заело, повернул голову. Уставился на ближайшую стену. Белую. Идеально ровную. С красивой штукатуркой и этой фальшивой лепниной, которая на самом деле из пенопласта.

— …Гипсокартон, — повторил я, как эхо. — Толщиной, бл*ть, 12,5 миллиметров. Один лист. Без профилей, без усилений. Потому что «перегородка не несущая», как еб*ный гений из «СтройГовно-Люкс» написал в смете. Я же сам эту х*йню подписывал.

Мишка встал. Подошёл к стене. Неуверенно. Поднёс сжатый кулак. Не сильно стукнул костяшками.

Звук был… странный. Не глухой удар по бетону, не звонкий — по металлу. Пустой. Такой мягкий, пошлый звук. Как будто ударил по картонной коробке, в которой лежит один-единственный носок.

— …Бл*, — выдавил он, и в этом слове была вся накопленная за час ненависть к самим себе. — Мы целый еб*ный час пытались сломать стальную дверь, которая как шлюз на подлодке… а стена здесь… как в дешёвой IKEA-полке. Ху*вая и пустотелая.

Я поднялся. Подошёл. Провёл ладонью по этой белой, обманчивой глади. Она была холодной и абсолютно гладкой.

Я поднёс свой кулак. Посмотрел на Мишку. Он кивнул. В его глазах загорелся тот же азарт отчаяния.

— Раз, два… — начал я, готовясь к удару.

— …НЕТ, — резко перебил Мишка. — Так не пиз*ачь! Давай по-другому!

Он отошёл на пару шагов, присел в низкую стартовую стойку, будто готовился бежать стометровку. Я, недолго думая, повторил его движение. Встал рядом.

— Внимание… — прошипел он.

— …Взять кредит! — крикнул я.

— …Найти работу мечты! — взвыл он.

— …Уйти в отпуск!

— …ПРОСНУТЬСЯ НАХ*Й!!!

И мы рванули. Два кулака, две сжатые в белой ярости костяшки — в одну и ту же точку на этой белой, лживой стене.

БА-А-АМ!!!

Звук был уже не пустой. Он был сочный, громкий и многослойный. Звук рвущегося картона, хрустящей штукатурки и гнущегося металлического профиля где-то внутри. В стене образовалась не просто вмятина, а настоящая дыра. Из неё посыпалась белая пыль и куски утеплителя, похожего на вату.

Мы стояли, тяжело дыша, смотря на нашу работу. На свободу, которая была толщиной в 12,5 миллиметров гипсокартона. И которую мы, два идиота, только что проломили, выплеснув в один удар всю свою боль, страх и ненависть ко всему этому еб*ному дню.

Мы замерли, прислушиваясь к эху нашего удара, которое разнеслось по тишине коридора за стеной.

Выглянули в пролом. Там был тёмный коридор, освещённый только аварийными лампами, дающими жёлтый, больной свет. Пахло... не офисом. Пахло железом, сыростью и чем-то сладковато-гнилым. Как в мясном отделе старого рынка в жару.

— Тихо, — прошипел я, и мы, как две тени, проскользнули в пролом, боясь зацепить края гипсокартона.

То, что открылось нашему взгляду, нельзя было описать. Нужно было видеть. А лучше — не видеть никогда.

Коридор, по которому мы бегали за кофе и болтали с Катей из бухгалтерии, был залит. Не водой. Густой, тёмной, почти чёрной кровью. Она блестела липкими лужами под аварийным светом, растеклась по стенам веером, как будто кто-то выплеснул гигантское ведро краски в приступе безумия. И по этой кровавой дорожке были разбросаны... куски. Одежды, бумаг, стульев. И людей. Бывших коллег.

Я не стал вглядываться. Мозг отказывался складывать эти обрывки плоти, вывернутые конечности, оторванные головы с застывшими гримасами ужаса в целые, знакомые лица. Но кусок яркой юбки — это Аня из маркетинга, она раньше Мишке нравилась. А та туфля с бантиком — у Лены, секретарши, такой же была. Разорвано. Разбросано. Как после взрыва. Только тихо. Мёртво.

Откуда-то издалека, может, с другого этажа, донёсся протяжный, хриплый вой, больше похожий на звук ржавых петель, чем на голос живого существа. Мы прижались к стене. Сердце колотилось так, что казалось, этот звук слышно на весь этаж.

Мы поползли. Буквально. На корточках, прижимаясь к стенам, избегая луж, стараясь не смотреть под ноги. Каждый скрип собственной подошвы по линолеуму казался выстрелом. Каждый наш вздох — предательским свистом.

Впереди был кабинет Марка Витальевича. Его личная крепость с дубовой дверью. Мысль возникла одновременно: там должно быть безопасно. Там можно закрыться. Передохнуть. Не видеть этого.

Я дотянулся до ручки. Она поддалась. Мы ввалились внутрь и тут же, всей спиной, навалились на дверь, защелкнув замок. Сработал и механический засов — дорогая игрушка шефа для «важных переговоров».

Только тогда мы позволили себе выдохнуть. Спины соскользнули по двери на пол. Мы сидели, спина к спине, прислонившись к массивному дубу, который отделял нас от ада в коридоре.

В кабинете пахло дорогим кожаным креслом, старыми книгами и лёгким ароматом сигар. Всё было на месте: огромный стол, панорамное окно, упирающееся в серую стену соседнего бизнес-центра, бар с хрустальными стопками. Нормальный мир. Тот, что был ещё сегодня утром.

Но этот мир теперь казался бутафорским. Ненастоящим.

Дрожащими руками достал телефон. Экран был чист. Ни сети, ни уведомлений. Только время: 11:47. И слайдер заряда батареи, неумолимо ползущий вниз.

Мишка сидел, уставившись в одну точку на дорогом персидском ковре. Его плечи мелко тряслись.

— Что… что мы будем делать, Коль? — его голос был тихим, безжизненным. — Их всех… там… всех.

У меня не было ответа. Только одна, чёткая мысль, от которой стыла кровь: мы вырвались из одной ловушки, чтобы забежать в другую. Без еды, без воды, с одним процентом на телефоне, запертые в кабинете мёртвого начальника, пока за дверью лежит мясо тех, с кем мы вчера пили водку и обсуждали премии.

Я закрыл глаза. Но картинки из коридора горели на сетчатке ярче, чем любая реальность.

Тишина в кабинете была густой, тяжёлой, как вата. Её нарушал только наш прерывистый, нервный пульс и тихий скрежет зубов Мишки.

— Они все... — начал он и замолчал, будто слова застряли в горле, перекрытые той самой сладковато-гнилой вонью, что, казалось, просочилась даже сюда. — Они все... мы же с ними вчера... Игорь из IT... он мне свой павербанк одалживал... А сейчас он... — Он сжал кулаки, вдавливая костяшки в ковёр.

— Не думай, — выдохнул я, но это был глупый совет. Как не думать о том, что ты только что пролез мимо разорванного тела человека, с которым час назад делил сахарницу в столовой? — Думать надо о другом. Как выжить.

— Выжить? — Мишка горько хмыкнул, не отрывая взгляда от ковра. — Коля, ты видел, что в коридоре? Это не просто... «нападение». Это... система, как в той табличке. «Нейтрализовать угрозы». А угрозами стали все. Все, кроме нас, бл*дь, почему? И что теперь? Сидеть тут, пока батарейка в телефоне не сдохнет, а потом тихо сдохнуть самим?

Он был прав. Безнадёжность ситуации накрывала с головой. Мы были как мыши в очень дорогой, мёртвой ловушке.

Вдруг Мишка резко поднялся. Не как человек с планом, а как автомат. Он направился не к двери, не к окну, а к тому самому стильному бару из тёмного дерева в углу кабинета. Всё в нём кричало о статусе: хрустальные графины, дорогой коньяк в бокале с толстым дном.

— Ты куда? — спросил я тупо.

— Туда, — буркнул он, распахивая барную стойку. — Если конец света, то пусть он будет хотя бы с правильным градусом.

Он достал оттуда не коньяк, а простую, но солидную бутылку водки «Беленькая», без изысков. Нашёл две стопки, протёр их рукавом рубашки, которая уже была в крови, поте и строительной пыли. Без церемоний налил — по краю, до дрожи в руке.