Он не сел. Он стоял, опираясь о стеллаж, и тяжело, со свистом дышал. Его взгляд упал на груду кристаллов в углу. Она сильно уменьшилась — я использовал почти всё.

— Съел? — спросил он.

— Да, — ответил я.

— И что? Помогло?

— Немного.

Он кивнул, будто что-то подтвердил для себя.

— Значит... нужно больше. Нужно... сильнее. — Он посмотрел на тушу Чужого, потом на меня. В его глазах мелькнуло что-то знакомое — тень старой, едкой ухмылки. Но искажённая, кривая. — Может, тебе... и это попробовать? Не камень. Плоть. Кровь. Раз уж ты... Бог Крови.

Он сказал это не как издёвку. Он сказал это всерьёз. Как предложение. Как логичный следующий шаг.

Я посмотрел на тушу. На тёмную, уже липкую кровь, сочившуюся на бетон. И почувствовал... ничего. Ни отвращения. Ни голода. Пустоту. Но в глубине, под пустотой, шевельнулся холодный, расчётливый интерес. А что, если?..

Я резко поднял голову, встретился с его взглядом.

— Ты совсем еб*нулся, Миш? — мои слова прозвучали хрипло, но без настоящей ярости. Просто как констатация.

Он пожал плечами. Плечи его дёргались — от усталости или от нервного тика.

— Возможно. А ты? — Он ткнул пальцем в мою грудь, туда, где был узел. — Ты сидишь тут, тихо становишься сильнее, жрёшь эти камни. Ты думаешь, это нормально? Мы оба... мы оба уже не там, Колян. Я это вижу. Я в зеркало иногда смотрю — и не узнаю. А ты на себя смотришь? Ты уверен, что ты ещё... ты?

Его слова попали в самую точку. В ту самую, гноящуюся рану сомнения, которую я пытался игнорировать.

Мы стояли друг напротив друга в полумраке склада. Два человека, которые неделю назад вместе боялись и надеялись. Теперь между нами была пропасть. Он уходил в холодную тишину смерти. Я — в тихое, ненасытное поглощение. Мы сходили с ума. Каждый по-своему. И самое страшное было то, что в этом безумии была своя, чудовищная логика. Логика мира, где выживает сильнейший. А сильнейшим становился тот, кто был готов отбросить всё, что делало его человеком.

Первым отвел взгляд я.

— Ложись, — сказал я. — Выспись. Хотя бы сегодня.

Он молча кивнул, повалился на свои мешки и через минуту уже храпел тяжёлым, прерывистым храпом. Я остался сидеть, глядя на тушу Чужого. На кровь.

И на пустоту внутри, которая с каждым днём становилась всё голоднее...

Это был один из тех дней, когда тишина в промзоне казалась особо густой, вязкой, как сироп. Я сидел в углу, пытаясь настроить Малый Круг на более эффективное «перемалывание» очередного кристалла. Энергия была грязной, с привкусом чего-то кислого и металлического, но круг неумолимо тянул её в себя, очищая до тусклого золотистого свечения. Ступень замерла на 82%. Рост шёл, но мучительно медленно — капля за каплей.

Мишка тренировался снаружи, в огороженном высокими стенами заднем дворике нашего склада. Он нашёл там «тренажёр» — живого Чужого. Не сильного, как «Клинок», а что-то среднее, похожее на мутировавшую гиену с излишней пастью и когтями. Уровень 6, средний этап Пиковой. Мишка не убил его сразу. Он поймал, притащил и привязал толстой цепью к ржавой балке.

Сначала я не понимал, зачем. Потом увидел.

Мишка не дрался с ним. Он работал над ним.

Он стоял в пяти метрах, а Чужой, бешеный от страха и ярости, рвался с цепи, лязгал зубами, брызгал слюной. И Мишка... направлял на него свою волю. Свою холодную ману.

— Чувствуешь? — доносился его голос, тихий, почти ласковый, и от этого становилось жутко. — Холодок? Это я. Лезу внутрь. В твою злобу. В твой страх. Здесь... тут горячо. Ярость. А вот тут... пусто. Голод. Давай заполним это пустоту. Моим холодом.

Он водил перед собой руками, будто лепил из невидимой глины. Чёрные, синеватые нити маны вытягивались из его пальцев и тянулись к Чужому, впиваясь не в тело, а прямо в его ауру, в его сгусток дикой, чужеродной энергии. Чужой взвывал — уже не от ярости, а от боли иного рода. Он дёргался, бился головой о балку, пытаясь стряхнуть эти невидимые оковы.

А Мишка стоял, и в его глазах горел тот самый, безумный блеск. Не ярость. Не азарт. А холодная, всепоглощающая одержимость. Он закусил нижнюю губу до крови, но не замечал этого. Весь его мир сузился до этой твари и до тех чёрных нитей, что связывали их.

— Да, вот так, — бормотал он. — Не сопротивляйся. Бесполезно. Твоя смерть уже вошла в тебя. Она уже тут, внутри. Я просто... показываю ей дорогу.

Я наблюдал из темноты склада, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это было не тренировка навыка. Это было насилие. Над чужой волей. Над самой сутью живого существа. И Мишка делал это не со зла. Он делал это с любопытством. Как ребёнок, отрывающий крылья мухе.

И тут что-то щёлкнуло.

Не в воздухе. Внутри Мишки. Я почувствовал это даже на расстоянии — резкий, мощный скачок энергии. Его тёмная, холодная аура, до этого клубящаяся облаком, вдруг сжалась в тугой, плотный шар вокруг него. А потом рванула наружу.

Волна.

Волна смерти, разложения, распада. Холода, который был не отсутствием тепла, а активной, пожирающей силой. Она прокатилась по двору, и трава под ней мгновенно почернела и свернулась. Ржавчина на балках вздулась и осыпалась пеплом. Воздух затрепетал, наполнившись запахом старой земли, сырости склепа и чего-то кислого — как будто внутри всего на дворе начался мгновенный, ускоренный процесс гниения.

Волна накрыла и меня.

Я даже не успел подумать. Инстинкт, выдрессированный неделями циркуляции Ци, сработал сам. Малый Круг, тихо крутящийся на фоне, взревел. Моя собственная энергия, золотистая и тёплая, вспыхнула внутри, создавая тонкий, но невероятно плотный барьер между мной и этой чуждой, пожирающей пустотой. Было ощущение, как будто в меня тычут раскалённым шилом, обёрнутым в ледяную плёнку. Шило встречало сопротивление — мою Ци. Лёд таял, шило гнулось.

Я лишь отшатнулся, прислонившись к стене, и сбросил с себя остатки этого леденящего давления, как стряхиваешь с плеч мокрый снег. Всё длилось долю секунды. Но если быне круг, если бы не моя накачанная сопротивляемость... это могло бы кончиться плохо.

А в центре двора Мишка... смеялся.

Это был не человеческий смех. Это был дикий, раздирающий глотку хохот полного, безоговорочного триумфа. Он стоял, раскинув руки, голова запрокинута, и хохотал, и из его глаз текли слёзы, которые тут же замерзали на щеках белыми сосульками.

Перед ним, у балки, Чужой больше не рвался. Он стоял на месте. Вся ярость, весь животный ужас вытекли из него. Его глаза, до этого полные бешеного света, потухли. Стали мутными, пустыми. Он медленно, покорно опустил голову. И... сел. Как собака. Ждал команды.

Мишка, всё ещё смеясь, опустил руку и мысленно дернул за одну из чёрных нитей, всё ещё связывающих его с тварью.

Чужой встал.

— Кругом, — скомандовал Мишка, голос хриплый от смеха.

Чужой покорно развернулся на месте.

— Ложись.

Чужой лёг на бок, поджав под себя лапы.

— Умри.

И тут тварь дёрнулась. Из её пасти вырвался последний, тихий выдох. Свет в глазах погас окончательно. Она обмякла. Уже не марионетка. Просто труп.

Мишка перестал смеяться. Он тяжело дышал, пар от его дыхания был густым и белым, как в сорокаградусный мороз. Он посмотрел на свои руки, потом на мёртвого Чужого, потом — медленно, очень медленно — повернулся и посмотрел на меня. В его глазах ещё плескались остатки того безумия, но теперь к ним добавилось что-то ещё... осознание. И ужас перед тем, что он только что сделал.

— Видел? — прошептал он. Его голос был сорванным, чужим. — Видел, Коля? Я... я прорвался. Средний этап. 57%. И я... я могу. Я могу заставить.

Он поднял руку, посмотрел на неё. И тут мы оба заметили.

Кожа. Она была бледной. Не просто белой от напряжения. Бледной, как у трупа. Смуглый, почти оливковый оттенок, который был у Мишки от природы, куда-то исчез. Теперь это был холодный, фарфоровый, мертвецкий белый. Даже губы посерели.

И глаза. Радужка, раньше каряя, теперь казалась... чёрной. Не тёмной. А именно чёрной, бездонной, как два кусочка ночного неба, в которых едва теплились крошечные, синеватые точки — отблески его маны. Волосы, всегда тёмно-русые, стали отдавать синевой, как воронье крыло.