Вернулся через шесть часов. Весь в чужой, тёмной крови, с новыми царапинами на руках. В глазах — не отчаяние, а какая-то ледяная, сфокусированная ярость. Он бросил у двери два небольших, склизких камня энергии — добычу с убитых Чужих. Уровня 3-4, не больше.

— На, — хрипло сказал он. — Для твоей ци. Мне не надо.

Он даже не спросил, как я. Прошёл в дальний угол, сел спиной к стене, закрыл глаза. От него потянулась волна того самого, леденящего концентрата — он практиковал «холодное дыхание». Но теперь в нём была не медитативная сосредоточенность, а что-то другое. Напряжение. Будто он не накапливал холод, а выжимал его из себя силой.

С этого всё и началось.

Его вылазки стали ежедневными. Иногда — по два раза в день. Он уходил на рассвете, возвращался затемно. Иногда — окровавленный, с новыми синяками, но всегда — с кристаллами. Их он молча складывал в груду в углу, рядом с моим местом. «Корм для Бога Крови», — бросил он как-то сквозь зубы. Сам же он их не трогал. Его пищей была не энергия камней. Его пищей была смерть.

Он меньше спал. Почти не разговаривал. Если говорил, то коротко, отрывисто, по делу. Его шутки, его едкое остроумие — всё куда-то испарилось. Взгляд стал остекленевшим, зафиксированным на какой-то внутренней точке. Он мог сидеть и смотреть в стену часами, а пальцы его при этом медленно сжимались и разжимались, и вокруг них клубился тот самый, густой, почти чёрный туман.

— Миш, — попробовал я как-то вечером, когда он возвращался с особенно глубоким порезом на плече. — Давай передохнём. День. Два. Ты себя на износ...

Он повернул ко мне голову. Его глаза в полумраке светились тусклым, синеватым отблеском — отражением его внутренней маны.

— Передохнём? — его голос был плоским, без интонации. — А они передохнут? — Он кивком показал куда-то за стены, в сторону города. — Касьян передохнёт? Тот... серый урод? Он передышку даст? Нет. Они станут сильнее. Пока мы тут «передыхаем». Я не могу.

— Но ты... ты же не спишь почти. Жрёшь что попало. Ты сгоришь.

Он коротко, беззвучно усмехнулся. Звук был похож на скрип ржавой двери.

— Я уже горю, Колян. Только огонь — холодный. И он мне нравится. — Он повернулся, чтобы обработать рану. Спина у него была в синяках и ссадинах, будто его швыряли о стены. Он не жаловался. Никогда.

Я смотрел, как он льёт на порез перекись, не моргнув, и понимал — он мстит. Не Касьяну. Не серому существу. Он мстит миру. Миру, который поставил его на колени. Миру, в котором мы оказались букашками. И эта месть выражалась в одном — становиться сильнее. Любой ценой.

Он стал чаще применять «Нить Падших». Раньше он делал это с отвращением, как что-то грязное. Теперь — с холодным, методичным любопытством. Он мог склониться над телом убитого им же Чужого, положить ладони на его ещё тёплый хитин, и потянуть... И не просто тянуть, а высасывать. Чёрные, вязкие нити впивались в плоть, вытягивая не просто эссенцию распада, а что-то ещё — последние всполохи чужой, дикой жизни, остатки боли и ярости. И он втягивал это в себя, и его тёмная аура с каждым разом становилась плотнее, гуще, голоднее.

Однажды, вернувшись, он сел напротив меня. Его лицо было серым, землистым, под глазами — фиолетовые провалы.

— Я чувствую их, — сказал он тихо, глядя куда-то сквозь меня. — Мёртвых. Не только тех, кого убил. Вообще. Всю промзону. Они... шепчут. Не словами. Ощущениями. Холод. Тишина. Пустота. — Он посмотрел на свои руки. — Это... не так уж и плохо. В этом есть... покой.

В его голосе не было ужаса. Было принятие. И от этого мне стало по-настоящему страшно. Не за него. За нас. Он уходил. Не физически. Он уходил туда, в тот мир тишины и холода, который чувствовал. И, похоже, ему там начинало нравиться.

А я? Я был в этом уверен меньше.

Пока Мишка сходил с ума от действия, я сходил с ума от бездействия. Я лежал и думал. Мысли кружились, как стервятники над падалью.

Бог Крови. Система сказала — это мой путь. Через плоть. Через жизненную силу. Через... поглощение. Рядом с узлом Ци тихо пульсировало то самое семя — «Вампир». Заблокированное. Спящее. Но оно было. Подарок от существа на троне пустоты. За то, что я его «заинтересовал».

Я ловил себя на том, что смотрю на Мишку не как на друга. А как на... источник. Его мана смерти была мне чужда, да. Но сама его жизнь, его горячая, бьющаяся через край ярость и боль — разве это не была та самая «жизненная сила»? Разве моя Ци, согласно пути Бога Крови, не должна была тянуться к этому?

Я отгонял эти мысли с отвращением. Но они возвращались. Тише. Коварнее.

Перерождённый. Он забрал «Клинка». Зачем? Для еды? Для изучения? Чтобы забрать энергию? Если это следующий этап... значит, он как-то эволюционировал, перешагнул порог. Возможно, поглотил достаточно силы. Может, в этом и был ключ? Не просто убивать, а поглощать? Как Мишка с его «Нитью», только... на другом уровне?

Я начал экспериментировать с кристаллами, что приносил Мишка. Раньше я просто держал их в руке, пытаясь ощутить отдачу — слабую, почти незаметную. Теперь, с работающим Малым Кругом, я попробовал иначе. Я клал камень на грудь, над узлом Ци, и мысленно направлял тот самый, медленный поток энергии не внутрь камня, а навстречу ему. Как крюк. Как щупальце.

И однажды — получилось.

Энергия из камня, тупая, тяжёлая, грязная, дрогнула и потекла ко мне. Малый Круг, словно мясорубка, подхватил её и провернул. Чужеродная энергия сопротивлялась, брыкалась, но круг, упрямый и безоразличный, ломал её, перемалывал, встраивал крошечные осколки в мою собственную Ци. Это было похоже на поедание стекла. Больно, противно, но... давало результат. Моя пустота заполнялась чуть быстрее. Ступень, замершая на 78%, дрогнула. 78.1%. Ничтожная величина. Но рост. Мой рост. Не от убийства. От... поглощения.

Я не сказал об этом Мишке. Что-то удерживало. Стыд? Страх? Или понимание, что, рассказав, я сделаю этот процесс реальным. Окончательным. А я ещё не был готов признать, во что превращаюсь сам.

Мы жили в одном помещении, но в разных мирах. Он — в своём бешеном марафоне смерти, я — в своей тихой, методичной работе над внутренней аномалией. Мы почти не общались. Иногда он спрашивал:

— Как ци? Растёт?

— Медленно, — отвечал я.

— А у меня... холод накапливается. Внизу живота. Тяжёлый шар. Иногда думаю — а что, если его... выпустить? Не «Копьём». А так. Просто волной. Чтобы всё вокруг... затихло.

Он говорил это задумчиво, без эмоций. Как учёный, размышляющий над интересным экспериментом. Я видел, как его пальцы нервно перебирают подол куртки. Он уже не просто тренировал навык. Он играл с ним. И эта игра была всё опаснее.

Прошла неделя. Я уже мог ходить, почти без боли. Моя Ци восстановилась процентов на семьдесят. Малый Круг работал ровно, как часы. Я чувствовал себя... крепче. Прочнее. Но и чужим в собственном теле. Оно быстрее реагировало, лучше слышало, видело в темноте. Порог боли изменился — рана, которая должна была сводить с ума, теперь была лишь назойливым фоном.

Мишка, напротив, выглядел измотанным до предела. Но его глаза... глаза горели. Тусклым, холодным, но неугасимым огнём. Его ступень, как он однажды пробормотал, подбиралась к 40%. Он убивал для этого. Каждый день.

Как-то вечером он не вернулся к обычному времени.

Я сидел у входа, слушая тревожную тишину, и чувствовал, как внутри поднимается что-то похожее на беспокойство. Не за него. За себя. Если он не вернётся, я останусь один. С своей ци, с своим пожирающим кругом, с семенем вампира в груди. Я не боялся одиночества. Я боялся того, что могу сделать в одиночестве. Какие мысли придут, когда не будет рядом его — пусть и безумного, но всё же человеческого — присутствия.

Он пришёл под утро. Бледный как смерть, вся одежда в грязи и запёкшейся крови. В руках он волок тушу Чужого — не мелкого, а что-то среднего, уровня 5. Он втащил её в склад и бросил на пол с глухим стуком.

— Вот, — прохрипел он. — Свеженький. Будет... для практики.