Рискнуть.

Дать этому плохому мальчику шанс. Один! Малюсенький!

И только мозг в противовес чувствам и одурманенному сознанию, призывал меня к благоразумию. Просил вспомнить, по какой причине Тимофея выгнали из его института. Ведь он и там знатно отличился и точно так же поспорил с друзьями, что влюбит в себя очередную дуру, трахнет ее и выбросит за ненадобностью.

Только этим и спасалась, запоздало благодарная Хлебниковой, что она в свое время поведала мне о том случае. А иначе что? Да я бы уже в первый вечер растеклась перед ним на все согласной ванильной лужей. А после позволила лепить из себя дуру до тех пор, пока бы этому монстру не надоело это делать.

А много часов спустя все же вернулась домой, зная, что уже буду не одна. Отец меня в обиду точно не даст. Вот только и помощником он мне не был.

— Где бродила так долго дочь? Я волновался.

— У подруги была в гостях, — отмахнулась я этой незначительной ложью.

— Какой?

— Пап, ты серьезно? — улыбнулась я, хоть скулы ломило от внутреннего негативного диссонанса.

— Ладно, отстал, — поднял он руки ладонями вверх. — Макароны по-флотски будешь, дочь?

— Буду, — кивнула я, понимая, что у меня с самого утра маковой росинки во рту не было. Только кофе.

Ну и еще язык Исхакова, разумеется.

Черт!

— Пап, — отставив спустя время от себя пустую тарелку, решительно привлекла я внимание родителя.

— Что? — хлебая из кружки крутой чифир, поднял на меня глаза мужчина.

— Питер. Мне нужно уехать. Нужно. Понимаешь? Срочно. В идеале — прямо завтра.

— А мне нужно, чтобы ты осталась. Точка, — не убирая улыбку с лица, легко отмахнулся от моих бед родной человек, а затем просто встал из-за стола и ушел.

Тупо оставил меня одну в окружении демонов, что подбирались ко мне со всех сторон. Я была, словно в свободном падении, и никто не собирался протянуть мне руку помощи.

Никто не думал про Яну. Ни папа. Ни тем более, Исхаков. Всем было плевать, что там у меня на душе творится. О чем плачет мое сердце. В чем я нуждаюсь и без чего не могу дышать полной грудью.

Без любви...

Где-то за полночь пришла совершенная абсурдная мысль хоть с кем-нибудь поделиться наболевшим. Вскрыть ту мозоль, что уже давно налилась гноем и кровью. Долго пялилась во все еще выключенный телефон и раздумывала над тем, чтобы позвонить хотя бы Стужевой и попросить просто выслушать меня.

Не судить.

Не говорить, что я сама дура, во всем виновата.

Но ведь человеку всегда нужен другой человек, чтобы выговориться, и стало легче. А не в дневник все лить, листы которого уже почти закончились. Они пропитались моей болью, моим отчаянием и безответной любовью к пауку, который лишь играл со мной, собираясь сожрать мою тушку на десерт.

Так и не смогла, ни включить мобильный, ни набрать в ночи номер Ангелины, ни уж тем более попросить у девушки предоставить мне в срочном порядке свободные уши.

Стыдно было.

Что поплыла так. Что не видела уже берегов у своих чувств. Что была в одном шаге оттого, чтобы сдать позиции.

Рискнуть!

Боже...

В таком вакууме можно было задохнуться, но я выжила. А утром в понедельник встала, приняла душ и замазала консилером опухшие от слез глаза, а затем надела на себя лучшие шмотки из гардероба и водрузила метафизическую корону на голову, подмигивая своему отражению.

— Хвост пистолетом, помнишь? — спросила я у той Яны, что смотрела на меня с обратной стороны зеркала. А затем кивнула сама себе и двинула на очередной бой с тенью.

Правда, перед выходом из дома замешкалась и все-таки вернулась в комнату, чтобы выложить из сумки свой дневник. Что-то мне упорно подсказывало, что нести его сегодня на занятия даже в потайном кармане сумки — это плохая идея.

А уже спустя час я поспешно вышагивала от метро в сторону института, безбожно опаздывая и чертыхаясь на каждом шагу. До начала пары оставалось всего лишь несколько минут, и я понимала, что без последствий мое утреннее промедление не останется.

Так и случилось.

Я вбежала в аудиторию уже сильно после звонка. Извинилась и юркнула на ближайшее свободное место, не озадачиваясь поисками Стужевой. Переводя сбившееся дыхание, достала из сумки тетрадь и ручки, а затем постаралась погрузиться в образовательный процесс.

Но мне мешали.

Шепотки. Смешки. Пристальный взгляд однокурсников, пробирающий до костей. И наконец-то сообщение от Ангелины, где она без подготовки вылила на меня ушат ледяной воды, показывая истинное положение дел.

«Ты это видела? Яна, ну какого хрена, а? Это крутят по всему потоку! Этот видели все!»

И вдогонку прилетело видео, на котором было в красках показано, как прекрасно меня топили в дерьме.

Я и Тим. Съемка где-то с верхних полок стеллажа Ляховой в ее каморке. Я с раздвинутыми ногами. Тим четко между них. И мой сбитый шепот так красноречиво вырван из контекста. А все над ним смеются в голос...

«Чего остановился, Тим? Давай. Продолжай. Помочь тебе надеть презерватив, м-м?»

Где-то здесь Яна Золотова и вовсе закончилась. А убегая из аудитории, я почти слышала, как в спину мне кричит разгневанная толпа:

— Позор!

В дверях почти лоб в лоб столкнулась с Летовым, но даже не обратила на это внимание. Просто оттолкнула парня со своего пути, оставляя его недоуменно смотреть мне вслед, и понеслась вперед, не разбирая дороги.

Но паническая атака так душила меня, что пришлось сдастся ей на милость.

Разрушенная изнутри и снаружи, я на мгновение замерла, не понимая, куда мне дальше идти и что делать? Где прятаться от всего этого ужаса и к кому податься со своими несчастьями?

Я сама уже не вывозила их!

Отец?

Пф-ф-ф, он ведь ясно дал мне понять, что все мои проблемы и яйца выеденного не стоят. Что я придумала себе страданья там, где просто нужно было повилять упругим задом. Моему отцу, зашоренному от настоящего мира жестокой мажористой среды, было невдомек, что от меня такой реакции только и ждали.

Чтобы убить и насладиться зрелищем разжалованной королевы, что по доброй воле взошла на эшафот и с улыбкой положила голову на плаху под улюлюканье беснующейся толпы.

И теперь я брела, не разбирая дороги, пока не достигла тупиковой лестницы. Под нее я и забилась, усевшись задницей на собственную сумку, а затем полезла в сеть, чтобы оценить масштабы катастрофы.

Что ж, резюмируя, можно сказать, что я сделала этот день. И стала звездой во всех институтских чатах, где с незнакомого номера слили то самое видео. Вот только комментарии были такими, что хотелось застрелиться от этой зубодробительной популярности.

«А Тим хорош, быстро ее уделал».

«Интересно, Исхаков все трио подружек перепортит или на Золотовой остановится?»

«М-да уж, прямо в институте не обломалась и дала, среди белого дня...»

«Испанский стыд...»

«Раскупорили! Кто следующий?»

«По рукам пошла наша королева красоты...»

«А есть у кого-нибудь фулл-видео, ребзя? Буду себе вместо „Баюшек“ на ночь включать».

Твари!

Конченые двуличные выродки!

Тепло ли им будет в, так наскоро накинутом, белом пальто, когда и у них в жизни начнутся заморозки? Да чтоб они там все окочурились к чертям собачьим! И нет, мне не было их жалко, потому что ни один комментатор не мог себе представить, что я живая.

Что я могу чувствовать!

Любить!

И я была бы рада ничего не испытывать к своему палачу, да только уже не умею иначе. Он издевался над моей душой, а я все больше к нему привязывалась. Стокгольмский синдром? Да, как угодно, назовите. А что поделать?

Ни-че-го!

Всхлипнула потерянно, но тут же вздрогнула и замерла, а затем наскоро вытерла рукавом со щек слезы, заслышав быстрые шаги по коридору. Они на мгновение вроде бы замерли. Но почти тут же я поняла, что кто-то уверенно двигается в мою сторону.

А вскоре высокая фигура замерла в узком проходе между лестничным маршем и стеной.