Чёрная субстанция смывалась медленно, неохотно, цепляясь за края порезов. Китнисс терла пальцами, стараясь быть осторожной, но не слишком нежной. Времени на деликатность не было.

Пит застонал, попытался отстраниться, но она держала его крепко.

— Терпи, — прошептала она. — Ещё немного.

Она промыла все раны, дважды проверила каждую, убедилась, что чёрное вещество больше не выделяется. Только тогда вытащила его на берег.

Теперь он дрожал — всем телом, зубы стучали так сильно, что она боялась, он их сломает. Переохлаждение. К яду добавилось ещё и это.

Быстрее.

Китнисс стянула с него мокрую рубашку — ткань прилипла к коже, пришлось дёргать. Штаны тоже — без церемоний, без смущения. Сейчас это было не важно. Важно было сохранить ему жизнь.

Она схватила плащ — тот самый тёмно-красный триумфальный плащ, который он носил с самой первой бойни у Рога, и отбросил перед самой схваткой, чтобы не стеснял движений. Сухой, тяжёлый, тёплый — то, что нужно. Она завернула его в плащ, укутала плотно, как ребёнка, оставив снаружи только лицо.

У неё было огниво, розжиг, и навыки, а сухие ветки она быстро раздобыла на опушке. Китнисс разожгла костёр быстро, почти автоматически, руки двигались сами, пока разум лихорадочно обдумывал следующие шаги. Когда пламя разгорелось, она притащила Пита ближе к огню, уложила так, чтобы тепло доставало до него, но не обжигало.

Он всё ещё дрожал, но уже слабее. Дыхание стало чуть ровнее. Китнисс прислонилась спиной к камню, выдохнула — долго, устало, позволяя напряжению наконец отпустить.

Он жив. Пока жив.

Но надолго ли?

Она посмотрела на его лицо. Бледное, покрытое потом, со стиснутыми зубами и закрытыми глазами. Даже в беспамятстве он выглядел напряжённым, будто даже сейчас продолжал сражаться.

Кто ты, Пит Мэлларк?

Вопрос преследовал её с самого начала Игр. Мягкий мальчик из пекарни, который сжигал хлеб, чтобы она могла выжить. И тот же человек, который убил двух карьеров голыми руками за несколько секунд. Который двигался как профессиональный убийца, который смотрел на смерть без эмоций, как на работу.

Два разных человека в одном теле.

Китнисс провела рукой по лицу, стирая пот и грязь. Нужно было действовать. Сидеть и размышлять — роскошь, которую она не могла себе позволить. Она поднялась, оглядела поляну. Трупы обезьян лежали повсюду — некоторые из них были утыканы её стрелами.

Китнисс осторожно подошла к ближайшему трупу, наступила ногой на голову, чтобы зафиксировать, и дёрнула стрелу. Та вышла с мерзким звуком, покрытая кровью и кусками плоти. Китнисс вытерла её о шерсть обезьяны, осмотрела наконечник. Целый. Годится.

Она собрала все стрелы, которые смогла найти — семь штук. Не так много, как хотелось, но лучше, чем ничего. Колчан снова стал тяжелее, и это было хорошим ощущением. Потом вернулась к Питу, села рядом, положив лук на колени. Стрела была наготове, тетива ослаблена, но достаточно близко, чтобы натянуть за секунду.

Теперь оставалось только ждать. Прошёл час, второй.

Пит не приходил в сознание. Он дышал — неровно, тяжело, иногда всхлипывая во сне, как будто боролся с чем-то внутри. Китнисс периодически проверяла его пульс — слабый, но стабильный. Температура поднималась. Лоб был горячим, почти обжигающим.

Яд всё ещё в нём.

Вода помогла, но не вылечила. Ему нужны были медикаменты. Настоящие, профессиональные, которых у неё не было.

Спонсоры.

Мысль пришла внезапно, но сразу обрела форму. Спонсоры. Те самые люди в Капитолии, которые могли отправить посылку с лекарствами, едой, снаряжением. Если захотят. Если им понравится. Китнисс вспомнила слова Хэймитча, сказанные ещё до Игр: «Им нужна история. Эмоции. Что-то, за что можно болеть. Никто не помогает пустому месту.»

История — вот что нужно создать и на что опираться. Она посмотрела на Пита, лежащего в плаще у костра, и что-то внутри неё сжалось — не от стратегии, не от расчёта, а от чего-то более сложного.

Он спас меня. Он держал меня за руку на церемонии. Он сказал в интервью, что я не должна расплачиваться в одиночку.

Зрители это видели. Они это помнят.

Если я покажу им, что он важен для меня… если они поверят…

Китнисс глубоко вдохнула, закрыла глаза на мгновение, собираясь с духом. Потом пододвинулась ближе к Питу, села рядом так, чтобы камеры могли снять их обоих. Она знала — камеры были повсюду. Невидимые, но всегда наблюдающие. Она осторожно коснулась его лица — пальцами, легко, будто боялась причинить боль. Провела по щеке, убрала прилипшую прядь волос со лба.

— Пит, — прошептала она, и голос дрогнул — не нарочно, просто дрогнул сам. — Ты должен держаться. Слышишь? Ты не можешь… ты не можешь меня оставить.

Она наклонилась ближе, почти касаясь лбом его лба.

— Я не знаю, что делать без тебя, — продолжала она тихо. — Я не знала, что ты значишь для меня, пока… пока не увидела, как ты сражаешься. Как ты защищаешь меня. Как ты…

Слова застряли в горле. Не все из них были ложью. Не все. Она взяла его руку — холодную, безжизненную — и прижала к своей щеке.

— Пожалуйста, — прошептала она, и на этот раз слёзы были настоящими. Они просто появились, потекли сами, и она не стала их останавливать. — Пожалуйста, не умирай.

Тишина. Только треск костра, шорох ветра в листве и далёкий крик птицы.

Китнисс сидела так долго — минуту, две, десять — не двигаясь, просто держа его руку, позволяя камерам снимать, позволяя зрителям видеть.

Пожалуйста. Пусть это сработает.

Ещё час прошёл в тишине. Китнисс задремала — ненадолго, поверхностно, всё ещё держа лук наготове. Когда она открыла глаза, небо уже начало темнеть. Вечер наступал быстро. Пит всё ещё не приходил в сознание. Его дыхание стало более поверхностным, лицо — ещё бледнее. Китнисс снова проверила пульс. Слабее. Намного слабее.

Он умирает.

Паника поднялась волной, но она задавила её, заставила себя дышать ровно.

Нет. Не сейчас. Не после всего.

И тут она услышала это. Лёгкий свист в воздухе. Не угрожающий, не похожий на стрелу или оружие. Что-то другое. Китнисс подняла голову, всматриваясь в небо. Там, высоко над деревьями, спускался маленький серебристый парашют. Он медленно планировал вниз, покачиваясь на ветру, и в свете заката выглядел почти волшебно.

Посылка.

Сердце Китнисс бешено заколотилось. Она вскочила на ноги, не сводя глаз с парашюта. Он приближался, опускался всё ниже, и наконец мягко коснулся земли в нескольких метрах от костра. Китнисс подбежала, схватила контейнер — маленький, лёгкий, металлический, с эмблемой Капитолия на крышке. Руки дрожали, когда она открывала его.

Внутри был шприц. Прозрачный, наполненный светло-зелёной жидкостью. И маленькая записка, напечатанная на белой бумаге:

«Противоядие. Одна доза. Внутримышечно.»

Китнисс зажала контейнер в руках так сильно, что костяшки побелели. Слёзы снова полились — облегчения, благодарности, отчаяния.

Они помогли. Сработало.

Она вернулась к Питу, опустилась на колени рядом. Достала шприц, проверила, нет ли пузырьков воздуха. Потом осторожно откинула край плаща, обнажив плечо.

— Держись, — прошептала она. — Ещё немного.

Игла вошла легко. Китнисс медленно надавила на поршень, вводя жидкость. Она была холодной, и Пит дёрнулся во сне, но не проснулся. Когда шприц опустел, она вытащила иглу, прижала пальцем место укола. Теперь оставалось только ждать.

Китнисс укрыла его обратно, подкинула дров в костёр и села рядом, положив руку на его грудь, чувствуя биение сердца под ладонью.

Пожалуйста, подействуй. Пожалуйста.

Время тянулось мучительно медленно. Но через несколько минут она почувствовала — дыхание стало глубже. Ровнее. Пульс усилился. Температура начала спадать. Это работало. Китнисс выдохнула, закрыла глаза и позволила себе впервые за весь день немного расслабиться. Пит выживет — а значит, и она тоже.