Ну вот договаривались же.

Договаривались, что никаких детей.

Вот как она могла от меня забеременеть?

Мне что, двадцать лет, что я стреляю постоянно боевыми?

Да нет, мне, слава Богу, скоро полтинник.

Я слабо верил в чудеса и в способность к деторождению. Особенно в свою. Я не был наивным идиотом, вдохновлённым и глупым. Я прекрасно понимал, что с годами возможность забеременеть и родить нормального ребёнка становится всё ниже и ниже. Но нет, она забеременела даже с учётом того, что мы предохранялись. И когда запахло жареным, она просто принимает решение о том, что беременность надо прервать, не ставя меня в известность, не договариваясь опять-таки ни о чем.

– Ты просто делаешь мне больно. Так больно, как никто никогда в жизни не делал. – Произнесла тихо Ада, и я покачал головой.

– Я не делаю тебе больно. Я не могу понять тебя. Сначала мы нарушаем один договор, потом мы во избежание кары за нарушение этого договора несёмся и вытворяем не пойми что.

Нет, меня не мучила совесть. По большому счёту я понимал, что этот грех будет лежать на моих плечах. Это будет на моей душе. Но ещё более грешно было бы дать ей родить и сделать ребёнка постоянным орудием для манипуляции. Когда через энное количество времени малыш подойдёт просто и спросит: «А почему меня никто не любит, почему я тебе не нужен, почему я маме не нужен?» – это бы тоже был грех.

Но меня просто вымораживала вся ситуация – зачем столько всего накручивать? Для того чтобы просто избежать последствий?

Она могла спокойно лечь и сделать ДНК. Она могла спокойно решить – рожать. Баба, которая хочет родить ребёнка, её не остановит мужик, который начал размахивать руками.

– Но я же знала, что ты против. Я же знала, что ты не одобришь и сделаешь всё возможное для того, чтобы всё равно это произошло.

– Я тебя что, ногами по животу пинал? – Спросил серьёзно, без капли усмешки.

Ада медленно опёрлась на вытянутые руки и села на софе. Обвела мутным взглядом пространство вокруг.

– И вообще, если сегодня утром всё произошло, почему ты здесь? Почему ты не в больнице?

– Потому что там не держат.

– Так ты не в обычной больнице лежала, а в частной. С чего бы там не держать?

– Я к тебе хотела. Я хотела сказать, что я поступила так, как ты желал. Я хотела сказать, что твоё слово для меня намного важнее. Твоё желание для меня намного важнее, чем то, чего желаю я. Понимаешь, я хотела, чтобы ты понял, что я хорошая. Я на самом деле, Валер, хорошая. Я всё сделаю для тебя.

– А мне не надо. Мне не надо, чтоб ты всё делала для меня. Как ты этого понять не можешь?

– Хорошо, я не буду всё делать для тебя. Только то, что ты попросишь либо прикажешь. Ты же знаешь, я умею быть послушной. – Медленно произнесла Ада, а я вдруг понял, что меня от этого послушания сейчас затрясёт.

Меня вообще раздражала немножко эта игра в папика. Сначала она не была так ярко акцентирована. Сначала всё было по лайту и с пониманием того, что вроде бы два равноценных партнёра. А сейчас: “я буду послушной. Я буду хорошей. Только ты от меня никуда не уходи, папочка”.

Фу, мерзость какая.

Меня перетряхнуло.

Я поджал губы и встал с корточек. Колени захрустели так, как будто бы собирались свалиться в носки.

Вот старость. Какие мне дети?

– Валер, Валера. – Ада медленно встала с софы и, перехватив меня за локоть, потянула на себя. – Я же сделала, как ты хотел. Теперь получается, мы же с тобой не будем разводиться? Да? Ты же меня теперь не бросишь? Я же всё сделала, как ты хотел? Скажи, что ты меня не бросишь, Валер.

***

Милые, Тина Люмен приглашает в новинку

— Наш брак — лучшее что случалось со мной, Мари, — глаза мужа засверкали огнем.. — Но да, измены были. За двадцать лет брака они поднакопились.

— И чего же тебе не хватало? — я смахнула слезу со щеки. — Мне казалось, что ты, после того что пережил в первом браке, не станешь гулять…

— Мужчине положено гулять, дорогая. Любому и всегда, — он заглянул мне прямо в глаза.

— Мужчина — тот, кто бережет женщину, а не бегает туда-сюда по разным, — выдавила шепотом. — Так что…

— Что, дорогая? — муж скептически осмотрел меня.

— Я подаю на развод, — я отвернулась от него.

— Мари, прекращай истерику! - прорычал муж. - Никакой развод я тебе не дам, мне одного хватило.

На развод я все же подала.

А спустя год на моем пороге появился его взрослый сын.

И не от первого брака.

ЧИТАТЬ ЗДЕСЬ

Глава 44

Валера.

Я застыл и вдруг посмотрел внутрь себя. Ну, я её использовал. Я даже это не скрывал. Я не пытался казаться сам себе лучше, честнее, благороднее. Нет, она меня тоже использовала. Она хотела безбедной жизни. Она хотела тяжёлого люкса. И, в принципе, как два человека с прозаичными целями, мы друг друга никак не обманули, но только моя натура, та самая, которая обычно рассуждает о порядочности, взвизгнула, и я, вздохнув, понял…

— Даже несмотря на то, что партнёр не соблюдал договорённости, которые мы заключили в самом начале, все равно вышвырнуть тебя с голой жопой, у меня рука не поднимется, но сказать правду я обязан был, прости, — взглянул Аде в глаза. — Я по-прежнему хочу подать на развод, прости за эти пару лет, которые я по факту, скорее всего, украл у тебя.

У Ады затряслись губы.

— Я не прошу тебя съехать из квартиры, я не прошу ни о чем. Но мы разводимся. — Произнёс я тяжело.

— Валер, ну как ты так? Ну я же сделала, как ты хотел.

Я поглубже вздохнул.

— Дело не в том, что я с тобой решил развестись, потому что ты не делала так, как я хотел. А дело в том, что я в принципе захотел развестись из- за того, что пришло осознание — я совершил ошибку. Не ты ошибка, а ошибка мой уход от жены, моё предательство жены.

— Ты все ещё её любишь!

— И, как выяснилось, намного сильнее, чем я себе представлял, — произнёс, ощущая горьковатое приторное послевкусие на корне языка, потому что садануло дежавю, о том, как я Машке говорил, что я люблю другую сильнее, чем её…

Это было паршиво.

Потому что я один во всей этой ситуации наворотил дел и по факту оставил двух женщин у разбитого корыта, но это опять-таки мои грехи. Опять-таки мне их отмаливать, опять-таки мне с ними жить.

— Почему? Почему? Чего у меня не хватает такого, что есть у неё, Валер? Ада приподняла плечи, втянула в них шею, а я покачал головой.

— Слушай, вот как я тебе могу сказать, что есть в тебе, чего нет, ну я не могу тебе так это сказать. Мне всю жизнь казалось, что я на последнем издыхании, как бешеный зверь, за женой бегу, а выяснилось, что нет нифига. Если меня положить в берлогу, дать мне все, что необходимо, я с ума схожу. Дело не в том, что ты плохая, не в том, что ты мне не подходишь, а дело исключительно в одном старом пердуне. Который посчитал, что будто бы тихая гавань, которую он никогда в жизни не видел, может оказаться ценнее пожара и огня, в котором он варился весь брак.

— Так я тоже могу тебе и пожар, и огонь устроить. Что хочешь. Говори, я все сделаю.

— Не надо ничего делать. Потому что ты не поймёшь, как это, когда раздражает запах, как это, когда раздражает не тот поворот головы и не тот изгиб шеи, ты не поймёшь, как это, когда смотришь, и вместо издёвки во взгляде напротив ловишь немое обожание. А ты по-другому не сможешь. При всех твоих талантах, включая актёрское, ты не сможешь так на меня посмотреть, потому что ты от меня зависима, потому что мы с тобой изначально неравноценны. Это с ней я равноценен, потому что с ней из грязи в князи попёрся. Пёрся через буераки, через кровь, сопли и много всего разного, закаливался я, закаливалась она как сталь, поэтому она равноценна, поэтому она может смотреть на меня с издёвкой. У тебя это не получится. Я действительно не рассчитывал на то, что все это окажется экспериментом на пару лет.