Через страх и стресс, через собственную боль, меня неожиданно охватывает сочувствие. Расходится под кожей, грея внутри. Машине смерти тоже можно сочувствовать. И я не стыжусь этого. Сопереживание — это то, что делает меня живым человеком. И хорошим терапевтом.

У меня не получается ненавидеть Воланда. Я даже не могу его осуждать. Я верю в законы равновесия и думаю, что он сполна платит за всё, что делает. Он — такой, каким его сделал его мир.

Правда, мне очень хотелось бы держаться от этого мира подальше.

И совершенно непонятно, как теперь работать.

Голова уже гудит от информации, которая никак не складывается в законченную картинку.

Я вдруг понимаю, что могло бы мне здорово помочь. Нахожу картинку из анатомического атласа в сети и распечатываю на принтере в виде контура. Вид спереди, вид сзади. Со всеми анатомическими подробностями, хотя это не так важно — сошла бы и схема.

Аккуратно подписываю задание: пожалуйста, раскрасьте карту тела:

— Зелёным: зоны, которые приятно/допустимо трогать.

— Жёлтым: нейтральные зоны.

— Красным: зоны, прикосновения к которым неприятны.

Потом выписываю характер прикосновений, и также прошу отметить те, что предпочтительнее: поглаживания, надавливания, щипки, уколы.

Таким образом, я рассчитываю получить карту, в рамках которой смогу действовать. Надеюсь, Воланд не сочтёт моё задание глупостью. Все остальные анкеты он заполнил быстро и детально. Не знаю, сам ли, или просто диктовал, но если сам, то я удивлена: у отмороженного бандита каллиграфический, бисерный почерк.

Ещё мне нужны будут травы — они дополнят лечение. Пишу список на листочке, задумавшись, включаю несколько редких — ничего, пусть поищут, потрудятся для босса.

Снова беру телефон и диктую, что травы нужны как можно быстрее, а анкета должна быть заполнена за час до сессии — сегодня она назначена на восемь вечера. Надеюсь, Воланд найдёт время заполнить. Потому что иначе мне просто нечего ему сказать.

Похоже, сегодня у мессира смерти свободный день — уже через час в дверь снова стучатся. Уверенная, что это принесли анкету, я распахиваю дверь.

На этот раз передо мной нахального вида блондин, весь в татуировках. В руках, как я и думала, конверт. На полу — коробка, которую он ногой двигает к двери.

— Привет, цыпа. Ммм, какие губки. Я — Арт.

Цыпа. Как наждачкой по ушам. Я не из института благородных девиц, и именно поэтому немало знаю о типичных уличных подкатах. Кажется, этот парень мог бы написать справочник по таким.

На вид он классический криминальный элемент. Молодой, примерно мой ровесник. Наглые светлые глаза, рубашка лопается на мускулистой груди. Он выглядит опасным, несмотря на улыбку. Скорее, даже благодаря ей. Опасным, и совсем не простым и свойским, как хочет казаться.

Его тело носит отпечатки: поперёк кисти — большой глубокий шрам, как будто ладонь была перерезана почти пополам. На горле рубец — след от трахеотомии, забитый татуировкой. Похоже, блондин не раз здоровался с собственной смертью за руку.

— Здравствуйте. Это анкета?

Я тянусь за конвертом, но парень поднимает его так, чтобы я не могла дотянуться. Смотрит мне прямо в вырез блузки. Он стоит так близко, что я чувствую резковатый, дорогой запах парфюма. Я пробую прикрыть дверь, но блондин резко ставит ногу в длинноносом ботинке между дверью и косяком. Первый раз я чувствую, что моя комната — не только клетка, но и убежище, где хотелось бы скрыться.

— У нас тут все строго по правилам, зай. Я помогу тебе освоиться.

Я морщусь. Цыпа. Зай. Что следующее — малыш?

Несмотря на отсутствие манер, кажется, что он — кто-то из приближённых к Воланду. Его ранг явно выше, чем у Юрия — по этой непринуждённости чувствуется, что парню дозволено очень многое в этом жёстком сообществе.

— Мне нужен этот конверт, чтобы подготовить информацию для Воланда. Думаю, он будет не рад, если я не успею.

Я стараюсь звучать холодно и грозно, а ещё хочу прощупать реакцию блондина на Воланда — чтобы понять его место в иерархии.

На лице молодого бандита мелькает задумчивость, но всего на долю секунды. По скорости его размышлений я понимаю, что он совсем не так примитивен, как кажется.

Арт не успевает ответить мне — отвлекается на мобильный. Закатывает глаза, цедит холодно кому-то «да, иду». Шёпотом игриво бросает:

— Продолжим знакомство позже.

Суёт мне в руки конверт и удаляется почти бегом. Мне тревожно — надеюсь, мы всё-таки не будем продолжать знакомство. Думаю, вокруг него достаточно женщин, которые будут рады вниманию.

Я возвращаюсь в комнату, сажусь за стол. Заинтригованная, достаю анкету.

И... Опускаюсь на стул. Ну и что мне с этим делать?

Изображение человеческого тела спереди всё закрашено красным. От кончиков пальцев до линии роста волос на лбу. Аккуратно, цвет нигде не выходит за чёрную границу контура.

И только одно круглая зона отмечена зелёным — пах. Точнее, самый центр паховой зоны. А если ещё точнее — только член. Он хорошо прорисован в анатомическом атласе, и Воланд чётко заштриховал его зелёным. Вряд ли это шутка — все остальные опросники, что я передала, он заполнил тщательно. И на шутника этот мужчина совсем не похож.

Щёки неожиданно заливает румянец. Я работаю с телами и не страдаю излишней стеснительностью, но почему-то эта картинка вызывает у меня самые неоднозначные чувства.

Достаю второй листок — вид сзади. Здесь ситуация совсем немногим лучше — Воланд проявил креативность и раскрасил часть спины вплоть до поясницы оранжевым. Это что-то между «неприятно» и «нейтрально». Всё остальное ожидаемо красное.

Я кручусь на стуле. В теле — ощущение, что я в ловушке.

Возвращаюсь к анкете, смотрю его ответы напротив типов прикосновений. Всё снова красное, кроме точечных надавливаний — они оранжевые.

Думай, Ева, думай.

Перебрав все возможные варианты, я прихожу к решению. Картина более или менее понятна: я могу попробовать использовать акупунктуру на верхней части спины. Пожалуй, это максимум. И ещё травы. Я сразу отмеряю нужные количества, заливаю кипятком. От термоса поднимается пряный аромат. К вечеру как раз будет правильная крепость.

За десять минут до выхода я уже полностью готова — в униформе, волосы заколоты. Рассматриваю себя в зеркале. Лицо бледное, под глазами тени. Но взгляд спокойный, не испуганный. «Хорошо, Ева. Так и продолжай!» — подбадриваю себя. Беру термос с травой, перчатки оставляю в номере.

— Наклони голову, — цедит Юрий, надевая мне уже знакомый чёрный бархатный мешок.

Сегодня он ведёт меня в другую сторону — мне нужно осмотреть спальню Воланда и оценить условия сна. Вроде банальность, но простейшие вещи могут нарушить хрупкий баланс — слишком мягкий матрас, тёплый и сухой воздух в комнате.

«Наверняка моему пациенту неприятно пускать незнакомого человека в место, где он бывает уязвим» — приходит догадка. Я снова ловлю себя на сочувствии. Быть неуязвимым для такого — не блажь, а жизненная необходимость.

Мы подходим к кованой двери, и я с удивлением вижу, что из спальни выходят две молодые женщины — высокие блондинки, очень ухоженные: бархатная кожа, дорогая одежда. Только помады на губах нет, и ожидаемого шлейфа духов — тоже.

Та, что выше, подходит к нам, а вторая ждёт на расстоянии.

— Юр, важный момент, у нас прайс подрос — на пятьдесят процентов, — томным голосом обращается к седому блондинка.

— С чего? — цедит Юрий.

— Дорого всё — одежда, косметика, да и за специальные требования надбавка, как ты понимаешь. Ну и за эксклюзивность.

У меня округляется рот. Это что... проститутки?

Ева

Неожиданное возмущение заполняет грудь, сочувствие к Воланду моментально испаряется. Я злюсь на себя — вот уж придумала жалеть того, кому моя жалость совсем не нужна. Мессира смерти, который к тому же себе не отказывает в простых плотских радостях. И гаптофобия ему не помеха.