Волевым усилием расслабляю спину, но ещё несколько слабых тычков, и я готов взреветь от омерзения. Через десять минут от напряжения начинает пульсировать в висках, глаза наливаются кровью.

— Закончили, — рычу я.

Как только блондинка отходит, встаю, натягиваю рубашку. Тайсон уводит девушку, растерянно хлопающую глазами.

Я опускаюсь на кресло. Мутит так сильно, что лицо Арта, который подошёл ближе, двоится.

— Вол, ты как? — он смотрит с тревогой мне в лицо. — Там ещё двое осталось.

Отвечаю спокойно, хотя по вискам льётся пот.

— К чёрту этих двоих, Арт. На сегодня достаточно.

Арт с пониманием кивает, выходит за Тайсоном.

Оставшись один, я позволяю себе откинуться на спинку, закрыть глаза. Рубашка на спине насквозь мокрая, в мозгу как будто бьёт гонг, разнося с каждым ударом боль по всему телу. За руль сесть в таком состоянии я не рискую, и пока Тайсон везёт меня, мечтаю о горячем душе — смыть липкие следы этих чужих девиц с себя.

После душа легче не становится, и я сдаюсь — просто ложусь на кровать и жду вечера, через боль и тошноту. Не хочу признаваться себе, почему так часто смотрю на часы. Но сегодняшний день расшатал меня так сильно, что, кривясь от недовольства собой, в семь набираю Тайсона по надуманной причине.

— Да, шеф?

Его голос сливается с шумом дороги. Я прислушиваюсь, хотя знаю, что не услышу Еву, хотя она сейчас с ним в машине.

— Где документы по туркам?

— Я оставил на столе в кабинете, они в синих папках.

— Не могу найти. Ты скоро будешь?

Убираю синие папки со стола на полку, сверху прикрываю другими документами.

— Уже почти доехали.

Я чуть колеблюсь, но добавляю:

— Приведи Еву ко мне, как приедете — у меня вопросы по терапии.

— Принято, шеф.

Он отключается.

Я собираюсь с мыслями. Нам с Евой нужно поговорить о терапии. О том, как дальше продолжать, и о том, что произошло — тоже. Только я в таком взвинченном состоянии, что совсем не могу придумать, как построить разговор.

Мои бесплодные размышления прерывает стук в дверь — они приехали. Тайсон заглядывает первый, приоткрыв дверь.

— Тайсон, можешь идти. Я сам её отведу, когда мы закончим. Папки я нашёл.

Тот кивает и уходит.

Ева входит в кабинет, подходит к столу неуверенными шагами. Я смотрю на неё, и все заготовленные темы растворяются в воздухе, несмотря на мои попытки ухватить хоть одну подходящую для начала разговора.

На Еве простое синее платье чуть выше колена, с геометричным неглубоким вырезом на груди. В глазах — нерешительность, пальцы сжаты на молнии от куртки. Волнистые волосы струятся по плечам. Объективно красивая, но дело совсем не в правильных чертах. То, что делает её особенной — мягкая пластичность, невидимое светлое тепло, которое она излучает. Ловлю себя на мысли, что головная боль утихла просто оттого, что она рядом.

— Маме лучше?

Мне непривычно таким интересоваться, но я решаю начать с нейтрального, чтобы Ева расслабилась. Хотя не могу сказать, что расслаблен сам — с момента, как она зашла и я почувствовал знакомый цветочно-ореховый аромат, слова стало подбирать значительно сложнее.

— Да. Спасибо, что разрешили съездить.

В воздухе зависает пауза. Я злюсь на себя — снова пялюсь на неё: на изгиб талии, на впадинку между ключицами, на губы. Голова работает в замедленном режиме, а вот всё остальное реагирует на неё в ускоренном. Я с усилием вспоминаю, зачем вообще мы сейчас здесь.

— Нам нужно обсудить, как продолжать терапию.

Я обхожу стол, сажусь на его край. Теперь она стоит совсем близко. Я вдруг замечаю, что, похоже, не мне одному сложно собраться с мыслями — Ева прикусывает губу, разглядывая носки обуви, а грудь её вздымается чаще, чем минуту назад.

— Давай, — по-прежнему не смотрит мне в глаза.

Её ненамеренный переход на «ты» — как нечаянный глоток кипятка обжигает горло. Она специально прячет взгляд. Я вижу, как застывают тонкие пальцы, вцепившиеся в край куртки.

— Ева, посмотри на меня.

Я говорю спокойно, а у самого пульс уже разгоняется до космической скорости. Ева поднимает глаза. Зелёные, с коричневыми крапинками. В чёрном, слишком большом зрачке дрожат блики.

И вдруг она делает шаг и тянется ко мне. Сама.

Я кладу ему руку сбоку на шею, касаясь мизинцем ключицы.

— Так легче?

Воланд закрывает глаза, медленно выдыхает с низким, глубоким звуком. Подставляет шею под мою руку, ластится, как огромный хищник из семейства кошачьих.

— Да.

Я увидела, что с ним что-то не так ещё когда только зашла — кабинет как будто заполняли клубы тревоги и... боли? Меня саму чуть не снесло это болезненное поле — заныло в груди, обручем сковало горло. Это не просто отсутствие сна — должно быть что-то ещё, гораздо сильнее. Когда Воланд подошёл ближе, ощущение его растревоженности и страдания стало невыносимым — и почему-то я была уверена, что знаю, как это убрать.

— А так?

Я глажу чуть выше, около уха и волос. Пропускаю короткие волосы сквозь пальцы, чуть массирую кончиками кожу по кругу. Вижу, как вздрагивают его руки. Чувствую, как поле вокруг Воланда выравнивается, перестаёт искрить резкими всполохами.

— Хорошо.

— Хорошо, — я повторяю за ним эхом. Ощущаю, как пространство между нами успокаивается, становится размеренным и тягучим. Провожу ладонью по колючему, тёплому затылку, обвожу пальцами линию челюсти — в ней тоже много напряжения.

И замираю, когда он ловит мои пальцы и прижимает их к губам. Мягко целует, потом снова возвращает ладонь себе на шею.

— Почему так? — тёмные глаза жгут меня взглядом.

— Я... не знаю, — я выдыхаю почти шепотом, потому что он целует мне запястье, и потом тёплыми губами прижимается к чувствительному месту на внутренней стороне локтя. Медленно втягивает воздух, закрыв глаза.

Мы оба как в трансе. Воланд кладёт мне руки на спину, выше талии, и целует. Глубоко, жадно, в этот раз безо всякой неуклюжести. Скользит мне в рот языком, ласкает. Тяжёлые ладони давят на спину так сильно, что мне больно. Я двигаю плечами, и Воланд, кажется, понимает.

— Слишком сильно? — он ослабляет хватку. — Покажи как надо.

Всё происходящее — так же странно, как и возбуждающе. Пальцы покалывает, по позвоночнику волнами идёт тепло вниз, губы горят от поцелуев. Я неуверенно кладу руки поверх его ладоней.

— Вот так.

Воланд снова нетерпеливо сжимает меня за талию, но теперь куда бережнее и мягче. Его ладони скользят ниже, сжимаются на ягодицах. Одним резким движением он поднимает меня, и мы меняемся местами — теперь я сижу на краю стола, а он стоит, вклинившись между моих бёдер. Платье задралось, голые колени кажутся слишком вызывающе белыми. Он смотрит на них так ошарашенно, будто впервые увидел обнажённые женские ноги. Как заворожённый гладит белую кожу, поднимаясь выше по внутренней стороне бедра, но останавливается, коснувшись края белья. От этой паузы между бёдер разливается кипящая влага. Воланд целует меня снова, так напористо, что я откидываюсь назад, опираясь на руки.

Поцелуи опускаются ниже — дорожкой по шее, у ключицы, в вырез платья. Когда его ладонь накрывает грудь через бельё, у меня вырывается стон.

Я вцепляюсь ему в шею, стискиваю ногами так сильно, что чувствую его каменное возбуждение. Воланд глухо рычит, поднимает меня на руки и делает несколько шагов к стене. Спиной толкает неприметную серую дверь, которую до этого я и не видела.

И... мы оказываемся в его спальне. Ещё несколько шагов — и я в его постели. Воланд нависает сверху, придавливая меня своей тяжестью так, что тяжело дышать. Я чуть давлю ему в грудь — и он сразу понимает, приподнимается на локтях выше. Сминает меня в крепких, собственнических объятьях, продолжая целовать каждый сантиметр кожи: висок, за ухом, между ключиц. Рука скользит от бедра к талии, прямо под платьем. Я чувствую, как шершавые пальцы касаются резинки на трусиках и... он снова останавливается. Эта пытка становится настолько нестерпимой, что из меня вырывается всхлип. Мы оба по-прежнему одеты. Мне мешают эти слои ткани — невыносимо хочется касаться его горячей кожи всем телом, но я понимаю, что это может быть слишком для него. Всё происходящее — уже и так слишком.