Всё вокруг закручивается в воронку из вздохов, шлепков разгорячённых тел, хриплых стонов и ритмичных толчков. Всё сжимается, сосредотачивается в одной точке — там, где наше дыхание сливается в одно, где пальцы цепляются за кожу, где губы не находят слов. И когда, наконец, накатывает разрядка — она приходит как короткий, ослепляющий миг, в котором сгорает всё недосказанное.

Когда после всего мы лежим расслабленные, разморенные, на мокрых от пота простынях, я ловлю взгляд влажных зелёных глаз. Жду — скажет ли она что-то в продолжение нашего последнего разговора.

Но Ева только придвигается ближе ко мне, прижимается щекой. Потом поворачивается так, что наши носы почти соприкасаются. Глаза её кажутся огромными и бездонными с такого расстояния. Она шепчет, и когда я разбираю слова, меня как будто поджигают изнутри.

— Люблю.

Ева

Его чёрные зрачки расширяются, как будто сейчас поглотят меня целиком. Горячие губы обжигают медленным, глубоким поцелуем. Мягко отстранившись, Воланд снова откидывается на простыню. Проводит ладонью по моим волосам, гладит плечи.

Молчит. Я и не рассчитывала, что услышу в ответ признание, но под рёбрами тянет, а к глазам подступают слёзы. Воланд, как будто почувствовав, перекатывается набок. Берёт моё лицо в ладони, смотрит внимательно в глаза.

— Всё нормально, — я отворачиваюсь, зарываюсь в его шею лицом, вдыхаю ставший уже родным запах. — Ты не обязан.

— Я много чего обязан, — отзывается он, прижимаясь подбородком к моей макушке. — Но не всё возможно сейчас.

Он задумчиво водит пальцами от ключицы к шее, отбрасывая непослушные волосы дальше на подушку.

— Ты мне веришь? — вдруг спрашивает он чуть хрипло.

Я приподнимаюсь на локтях, пытаясь разгадать, что у него на уме. Но его лицо спокойное, взгляд чёрных глаз привычно цепкий. Я прислушиваюсь к себе, хотя ответ и так почти сразу всплывает:

— Да. — Ложусь сверху на него, обнимаю за шею. Шепчу в ухо, — я тебе верю.

Он глубоко вдыхает и выдыхает, отчего широкая грудь поднимается и опускается вместе со мной. Я чувствую в своём мужчине необычное напряжение, настороженность — во всех движениях, даже сейчас, когда он расслабленно лежит в постели. Ловлю взгляд — и вижу, что мысли его уже тоже где-то не здесь.

Мы завтракаем вместе, и хотя Воланд терпеливо ждёт, пока я доем, я понимаю — он торопится. Я замечаю это по тому, как он то и дело бросает короткие взгляды на телефон, лежащий экраном вниз возле тарелки. По тому, как его пальцы стучат по столу — ритмично, чуть напряжённо. По тому, как он берёт чашку кофе, подносит к губам, но забывает сделать глоток.

Он сегодня непривычно неформально одет: серой рубашка с закатанными рукавами не скрывает сильных рук, тёмные джинсы сидят идеально, подчёркивая длинные ноги. Его волосы всё ещё чуть влажные и взъерошенные после душа.

Я сижу напротив в тонком светлом платье — дома тепло и в джинсах было бы жарко. Из-за жары же я собрала волосы в небрежный пучок, и теперь постоянно поправляю несколько прядей, которые выбились и щекочут шею.

Воланд поднимает глаза — тёмные, внимательные, и вдруг замечает, что я его изучаю. Лёгкая морщина появляется между бровями.

— Иди ко мне, — он ловит меня за руку и мягко тянет на себя.

Я с удовольствием поддаюсь, усаживаюсь к нему на колени, расправляя платье. Прислоняюсь ухом к груди, обтянутой тканью рубашки. Слушаю чёткие, ритмичные удары, гулко разносящиеся по объёмной грудной клетке. Он смыкает руки на моей талии. Сидя так, как в коконе, окутанная его теплом и мощью, я чувствую себя совсем маленькой и надёжно защищённой.

Провожу пальцами по его скуле, обвожу брови.

— Если ты торопишься, можешь идти. Я могу допить чай и одна.

Воланд отвечает не сразу — сначала медленно размыкает руки, потом делает глоток чая из чашки.

— Нет, я хочу закончить завтрак с тобой.

У меня внутри разливается тепло. Этот маленький жест, как и множество других — например, укрыть меня ночью одеялом или донести до кровати из душа на руках — говорит о его отношении красноречивее любых слов.

Я до сих пор не могу привыкнуть к необычности этого мужчины — несмотря на свой статус, он умеет делать всё сам. Ему не нужны помощники, чтобы сварить кофе или накрыть завтрак, и даже после бессонной рабочей ночи утром он безупречно ровно раскладывает столовые приборы. Все его вещи выглажены, обувь начищена до зеркального блеска, а в движениях — та самая расслабленная плавность человека, который мастерски владеет своим телом. Воланд не терпит небрежности даже в самых простых вещах.

И всё же, что поражает меня больше всего — не внешняя безупречность. Подчинённые боятся его как огня, при этом я ни разу не слышала, чтобы он повышал голос или терял самообладание. В каждом слове, в каждом взгляде — у него есть своя, не поддающаяся объяснению сила.

Я собираю чашки на поднос, когда Воланд задерживается, чтобы провести рукой по моим волосам — быстро, но в этом коротком касании вся нежность, которую он обычно прячет. Потом отходит, уже сосредоточенный и отстранённый, и я смотрю ему вслед, пока его массивная фигура не исчезает за дверью.

На весь день я оказываюсь предоставлена само́й себе. Половину дня провожу в заповеднике: несмотря на позднюю осень, там по-прежнему очень красиво. Извилистые тропинки устланы мягкой сосновой хвоей, ветер разносит запах прелых листьев, а в просветах между деревьями можно увидеть холмы, светящиеся вдалеке холодным светом.

Я медленно иду вдоль узкой тропы, касаясь ладонью шершавой коры сосен. С каждым вдохом мне кажется, что воздух сам вымывает остатки напряжения из моего тела. Вода в озере неподвижна, словно зеркало, отражающее серое небо и кружащиеся листья. Я присаживаюсь на скамейку у берега, закрываю глаза и позволяю себе просто быть — без мыслей, без разговоров.

У меня так много нерешённых вопросов, которые нужно обдумать: что делать с кабинетом терапии, смогу ли я, наконец, вернуться к работе, и как объяснить маме, что происходит.

Моя жизнь как будто на паузе — я не могу делать никаких планов, не могу принимать решений. Но я ни разу не пожалела, что вернулась — даже пауза рядом с моим мужчиной становится полной смысла. И сейчас эта временная пустота не тяготит меня, а как будто наоборот — даёт передышку перед чем-то новым.

Несмотря на тревогу, которую я ощущаю все последние дни, моя уверенность в том, что Воланд позаботится о нас обоих, так крепка, что любые сомнения исчезают сами.

Я достаю блокнот и начинаю набрасывать что-то бессмысленное — тонкие линии, абстрактные завитки. Мне приятно просто водить ручку по бумаге, не обязывая себя ни к чему.

Я возвращаюсь домой, когда воздух становится совсем прохладным, а небо окрашивается мягким розовым светом заката.

Уже подходя к комнатам, слышу, как наверху негромко разговаривают — там, где у Воланда второй кабинет, который в основном используется для хранения документов. Я прислушиваюсь — мужские голоса сливаются в ровный, глухой ритм. Без особых эмоций, но с каким-то странным, подспудным напряжением. Я поднимаюсь по лестнице, ступая мягко, чтобы не шуметь.

Приоткрытая дверь кабинета притягивает взгляд — там, в полоске света, я вижу только край стола, книги на полке, но зато отчётливо слышу голоса. Говорит Воланд — его голос спокойный, безмятежный. Узнаю голос Арта. Он отвечает длинно, эмоционально.

Воланд никогда не упоминал Арта в разговорах со мной, и сама я не видела блондина уже очень давно, ещё с тех пор как он предлагал мне уехать. Я рассказала Воланду о предложении Арта неделю назад, но тот как будто не придал особого значения этой информации. Или, скорее, выглядел так, как будто уже знал.

Я не собиралась подслушивать — просто замерла, словно загипнотизированная. Каждое слово, каждый оттенок интонации звучат будто выстрел. Я не понимаю сути разговора, но чувствую, что это не просто деловой разговор. В этом — больше, чем просто обсуждение. В этом — угроза.