Я примерно понимаю, что из себя представляют эти люди — закона для них нет. Есть только правила, которые они придумали сами.

Уверена, что машина смерти не принимает отказов. Даже его верный пёс Юрий бледнеет и дрожит в его присутствии — а значит, мне не стоит рассчитывать на понимание. Возможно, они попробуют заставить меня работать в перчатках. Без прикосновений. Отвары пить никто не будет, это я уже поняла.

Сколько пройдёт времени, прежде чем они убедятся, что это бессмысленно? Неделя? Две? И самое волнующее — что они тогда сделают? Я для них — инструмент. Если инструмент не работает, его или доводят до ума, или... выбрасывают.

Мои мечущиеся мысли прерывает щелчок двери. Казалось, что ситуация не может стать хуже, но я ошибалась — в дверях стоит блондин.

— Заждалась?

В зубах спичка, руки в карманах. Снова бросается в глаза, что ни Воланд, ни Юрий, не похожи на стереотипных бандитов. А этот — воплощение. Цепи на груди, рубашка расстёгнута так, что при желании можно пересчитать все кубики пресса. Но из желаний у меня только одно — исчезнуть. Вернуться в свой нормальный мир. Я подбираю колени к подбородку, прижимаюсь спиной к стене.

Его ухмылка теперь не просто нахальная — хищная. Он подходит к кровати, садится рядом.

— Смотрю, ты уже выбрала правильную локацию, детка.

Всё происходит слишком быстро — я чувствую запах крепких сигарет, колено сквозь ткань обжигает прикосновение жёсткой мужской ладони. Толкнувшись сразу и ногами, и руками, я отлетаю в противоположный конец комнаты.

— Я вам не детка.

Хватаю тяжёлый хрустальный кувшин, наполненный водой. Понимаю, что это бессмысленно — в этой реальности прав тот, кто сильнее. И это точно не я.

Ощущаю себя слабой, неприспособленной к тому, чтобы выживать здесь. Я не знаю, что ему сказать, что сделать, чтобы сохранить себя.

Но сдаваться без боя не собираюсь.

— Так даже больше заводит, малыш, — Арт подходит крадущейся походкой.

Упирается рукой в стену прямо над моей головой. Я стою, парализованная. Хрусталь кувшина холодит дрожащие пальцы, но я не могу шевельнуть и пальцем. Зажмуриваю глаза. Пальцы, пахнущие табаком, касаются моей щеки.

— Ну что ты. Мы с тобой подружимся, — шепчет почти ласково мне в ухо.

Горячее дыхание обдаёт мне висок. Скулы сводит от отвращения.

Громкий щелчок — это дверь. Открываю глаза — Юрий. Юрий! Впервые я рада его видеть.

Арт рычит:

— Юра, зайди через час.

— Босс распорядился. Не могу, — извиняющеся бормочет Юрий. — Уточнить у него?

Блондин с досадой запрокидывает голову, цокает языком.

— Не надо.

Выходит, хлопая дверью так, что в окне звенят стёкла.

Я сползаю по стене. Мне снова повезло.

Юрий подходит, руки почему-то за спиной. Он весь в сером, и даже в глазах — такое же серое безразличие. Понятно, что он просто пришёл выполнить очередное задание. И когда я открываю рот, чтобы спросить, что ему нужно, седой резко прижимает к моему лицу кусок ткани. Знакомый химический запах заполняет лёгкие. Комната плывёт.

Ева

Я пью кофе утром на кухне и до сих пор не верю. Они отпустили меня. Привезли вчера вечером обратно и высадили за гаражами недалеко от дома, с инструкцией снять мешок через пять минут.

Моя кухня кажется лучшим местом на земле. Тихое ворчание кофеварки, блики солнца на белой столешнице — все эти простые вещи теперь видятся невыразимо прекрасными.

Я открываю форточку, запуская свежий воздух в комнату. Горьковатый аромат кофе заполняет лёгкие — и это радость. Я трогаю гладкий, керамический бок кружки с узором из синих турецких огурцов — и это тоже радость. Просто принадлежать себе — такая малость, которую не ценишь в обычной жизни. И она меняет всё.

Эти два дня были как страшный сон со злодеями, мрачными стенами и липким воздухом криминального мира. А теперь я проснулась, и от этого захватывает дух! Память торопится вычеркнуть болезненные воспоминания — я уже с трудом помню, какого цвета была мебель в комнате, куда меня заточили. Все картинки становятся как из старых диафильмов: блёклыми, плоскими. Как будто эта история — про кого-то, не про меня. Только синяк на локте, цветущий всеми оттенками фиолетового, напоминает о том, что всё это действительно случилось.

Я решаю взять неделю отдыха от работы — моя нервная система слишком истощена, чтобы приступать к работе прямо сейчас. Переделываю расписание, разбираюсь со всеми возмущёнными отзывами от пациентов, которые пришли к закрытым дверям. Терпеливо отвечаю каждому — приношу извинения, предлагаю следующий сеанс бесплатно.

Тем приятнее прочитать хороший отзыв: «Ева, я сплю после ваших рук как младенец. Головные боли полностью прошли. Вы — волшебница!».

Я сижу и улыбаюсь, перечитываю снова и снова. Прикосновения и правда творят чудеса. От рождения и до смерти, мы воспринимаем мир через кожу, через ощущения. Крепко обнимать друзей, гладить мамину руку с мелкими морщинками, целовать нежную макушку ребёнка — это и есть жизнь. Тёплые, шершавые, любящие, дружеские, заботливые — не перечесть, как много есть способов рассказать о своих чувствах через касания.

Я вдруг вспоминаю про гаптофобию. И не могу представить, как это — жить вот так. Мне уже совершенно не нужно думать на эту тему, но я зачем-то открываю ноутбук.

Тема захватывает меня — я читаю статьи, интервью и не могу оторваться. Люди, страдающие гаптофобией, испытывают от прикосновений «... тошноту, головокружение, дрожь, панические атаки». Физические страдания.

Телесные терапевты и люди с гаптофобией — на разных полюсах вселенной. Тем парадоксальнее, что гаптофобия лечится... прикосновениями. Сначала в малых дозах. Потом — всё больше. С незнакомыми людьми фобия сильнее, с теми, кому доверяют — страданий меньше.

Между лопаток пробегает холод. Если бы те, кто меня похитили, были терпеливее — у них были бы все шансы на успех. И мне пришлось бы провести у них не два дня, а много недель. Никакие деньги этого не стоят. Хорошо, что мои похитители этого не знают.

От тревожных мыслей меня отвлекает звонок телефона. Мама. Я как раз собиралась к ней поехать сегодня, устроить сюрприз.

— Мама! — меня переполняют эмоции. Боюсь, я не смогу удержаться и не сказать, что сегодня приеду.

— Ева... — её голос срывается и дрожит. — Я...

Я слышу всхлип. Вскакиваю со стула. Моя мама не плачет просто так. Моя мама вообще не плачет.

— Мама, что случилось?

— Они... они сказали, что нужно освободить дом. За неделю.

Перевариваю её слова. Наверное, мама что-то перепутала. Хорошо, что я сегодня еду к ней и со всем разберусь.

— Кто сказал?

— Новые владельцы, — мама шумно дышит. — Они вот сейчас приходили, показали документы. Сказали, что я сама отписала им дом. И они его продают. Или уже продали. Я не понимаю.

— Мама, стой. Давай по порядку. Что значит «отдала»? Ты же ничего не подписывала. Это мошенники! Ты звонила в полицию?

— Да... Но у них документы, настоящие, с печатями.

— Ты что-то подписывала?

Я вспоминаю, что мама упоминала нотариуса, когда мы говорили в прошлый раз. Но я была в таком шоке и стрессе, что не расспросила её подробно. Я сама виновата.

— Ничего связанного с домом. Только бумаги, чтобы социальный работник от моего имени могла подать на льготы и субсидии. Ты же знаешь, мне тяжело самой ходить по кабинетам. Она сказала, что сейчас все так делают.

— А я? Я бы могла всё сделать!

Я понимаю, почему мама ничего не сказала — не хотела меня дёргать. Я работаю шесть дней в неделю, и, конечно, она не собиралась вызывать меня по своим вопросам. Берегла. Я закрываю глаза. Не верю, что это происходит с нами.

— Что ещё они говорили?

— Они предлагают нам выкупить дом. Но у меня нет таких денег, — мама снова начинает плакать.

— Сколько просят?

Мама называет сумму. У меня тоже нет таких денег. И даже за несколько лет я столько не заработаю. Это дороже, чем мог бы стоить наш дом, но какой справедливой цены можно ждать от мошенников?