Я не успеваю ни о чём подумать — он обхватывает моё лицо ладонями и впивается в мой рот. Вкус его — солёный, горячий, как ток, пробегающий по губам. Его язык настойчив, голоден, будто он возвращает себе меня, слой за слоем, пока не остаётся ничего, кроме этой дрожащей от накала точки между нами.

Моё тело отзывается мгновенно — стоном на выдохе, вспыхнувшими щеками. Из меня как будто вынули позвоночник — я льну к крепкой мужской груди, обвиваю руками его шею. Отвечаю на его поцелуй жадно, жарко, как будто это не я сказала ещё сегодня, что не останусь. Чувствую тёплую ладонь на затылке — он слегка давит, делая поцелуй ещё глубже.

Щёки горят, грудь наливается тяжестью, внизу живота пульсирует. Я подаюсь ближе, цепляюсь за ворот его рубашки, вжимаюсь бёдрами. Он стягивает с меня свитер одним резким движением.

Все разговоры потеряли смысл — единственно важное мы передаём друг другу прерывистым дыханием, синхронными движениями языков, руками.

Воздух между нами заряжен, как перед грозой. Воланд отступает на шаг, срывает с себя рубашку. Его каменные плечи, грудь, шрамы, тёмные узоры татуировок — всё это должно пугать, но меня тянет. Я прижимаюсь губами к изгибу ключицы, чувствую, как он затаивает дыхание.

Я снова утыкаюсь в его грудь, не выдерживаю, царапаю ногтями кожу на спине, и он рычит — низко, глухо. Поднимает меня на руки, и я обвиваю его ногами. Падаю спиной на кровать и вскрикиваю — не от боли, а от захлёстывающего желания. Мои бёдра под его ладонями — как горящие угли, и я вся — сплошной нерв.

Он накрывает меня собой, тянет вниз джинсы и бельё, не отрывая взгляда. Проводит руками между бёдер и замирает. Я стыжусь своей влажности, но он будто упивается этим.

— Вол… — я не успеваю закончить. Его пальцы — внутри, ласкают, отзываясь на каждое моё движение. Я извиваюсь, не в силах сдерживать стоны. Он жёстко прикусывает ключицу, тут же зализывает укус языком, поднимается выше, оставляя влажную дорожку на шее. Касается горячим лбом моего лба — и входит.

Медленно, глубоко, мучительно. Держит меня за бёдра, глаза в глаза, дыхание сбивается. Это не просто секс — это возвращение. Он двигается резко, вбиваясь с каждым толчком всё глубже, и я растворяюсь, размываюсь, исчезаю под ним. Всё вокруг гаснет, кроме этих движений, этого жара, этих глаз.

Слёзы текут по щекам, и я даже не знаю — от чего они. От облегчения, от страха, от этой звериной нежности. Но сейчас мне всё равно. Я — здесь. С ним. В нём.

Воланд

Уже рассвет, солнце настойчиво пробивается сквозь шторы и оставляет полоски на стенах. Ева спит, доверчиво прижимаясь ко мне. Пушистые волосы рассыпались по подушке, персиковые губы чуть приоткрыты, ресницы отбрасывают тёмные тени.

Я провожу пальцами по линии спины, ощущая каждый позвонок. Не знаю, как Ева это делает — от одного взгляда на неё перекручиваются все внутренности. Хочется накрыть её, сжать, закрыть от всего мира.

Грудь поднимается немного чаще, и вот Ева уже сонно потягивается, сонно щурит глаза.

— Уже утро? — хрипло спрашивает, удобно устраиваясь головой на моём плече.

— Да.

Я подтягиваю её на себя, обнимаю за спину. Прижимаю подбородком её макушку, втягиваю орехово-цветочный запах. Её голова чуть поднимается с каждым моим вдохом, мерно, спокойно. Это всё — так хорошо, что не хочется вставать, думать о делах, двигаться. Ничего не хочется — только лежать со своей женщиной, разнеженной от жаркой ночи и глубокого сна.

Я усмехаюсь про себя — докатился. Сначала меня размазало до полной потери контроля после звонка Пауку. Потом — облегчение выплеснулось в совершенно неуправляемое желание. Я провожу рукой по царапинам на плечах от ногтей Евы. Она чуть приподнимается, и я вижу, что на нежной шее расцветают красные и розовые пятна, уходящие дорожкой к груди — следы вчерашней ночи.

Ева садится в кровати, ещё раз потягивается, изящно прогнувшись. Я кладу голову ей на бёдра.

— Что на этой картине? — Ева показывает на холст.

Рассветное солнце осветило участок стены и кажется, что зелёные всполохи краски светятся и переливаются. Картина — единственное цветное пятно в моей комнате. Хаотичные пятна немного напоминают гору — с острой вершиной и двойным основанием. Но, может, идея была и совсем другой.

— Это абстракция.

— Художник всегда вкладывает значение в свою работу, — задумчиво отзывается Ева, пропуская мои волосы через пальцы так, что у меня по затылку рассыпаются искры.

— Наверное.

— Расскажи про картину, — Ева окидывает меня внимательным взглядом. У тебя больше нет ни одной ни здесь, ни в кабинете. Она что-то для тебя значит?

Я молчу, сжимаю губы. Я не привык делиться даже нейтральной информацией, а такие разговоры по душам для меня совсем необычны. И некомфортны — я начинаю чувствовать себя более открытым. Мягким. А таким мне быть нельзя.

— Нечего рассказывать, — бросаю сухо.

Ева замолкает. Убирает руки от моей головы, отодвигается в сторону.

Я закрываю лицо ладонями. В груди растёт колючее напряжение. Её реакции, её желание знать больше — новые переменные в моей жизни, с которыми мне приходится иметь дело. Это непривычно. Это... неприятно. Но опыт говорит, что проблемы легче всего решать, как только они появились.

— Я не привык делиться личным, — поясняю. Чтобы смягчить слова, сажусь, обнимаю её, кладу подбородок на плечо. Она не сопротивляется, но руки так и лежат безучастно на коленях. Лицо напряжённое.

— Ты говоришь, что я — твоя женщина, — её голос мягкий, но чуть ломается на последних словах. — А я даже не знаю, как тебя зовут на самом деле.

Я не вижу в этих двух фактах никакого противоречия, но, похоже, для Евы это действительно проблема. Чёрт побери. Я глажу её по плечам, скольжу губами по виску. Начинаю, хотя каждое слово приходится выцарапывать из глотки.

— Эту картину написала моя сестра и отправила мне в подарок. Должна была прилететь и рассказать, что на ней изображено, но не успела.

Ева как будто понимает, что это «должна была» — прячет под собой что-то тёмное и плохое. Сжимается в моих руках, оборачивается с тревогой в глазах.

— Она погибла, — я не дожидаюсь, когда она озвучит вопрос, так явно написанный у неё на лице.

— Прости.

Она сжимает мои руки, сомкнутые в замке на её животе. Гладит. Целует быстрым поцелуем в угол подбородка — куда достаёт повернувшись. Помолчав, спрашивает.

— Как её звали?

— Так же, как тебя. Евангелина. Только Лина, а не Ева.

Она почему-то вздрагивает, услышав мой ответ. Сжимает свои руки поверх моих. Снова смотрит на картину.

— Мне кажется, я знаю, что здесь изображено.

Она встаёт с кровати, подходит к стене. Тянется вверх и аккуратно снимает картину. Переворачивает, перекручивая петлю с задней стороны в другую сторону. И вешает снова, только наоборот — низом вверх.

Ева подходит ко мне, задумчиво облокачивается мне на спину, скрещивает руки на моей груди.

— Теперь видишь?

Я скольжу взглядом по картине, и вдруг и правда вижу — хаотичные пятна зелёного цвета всех оттенков, от глубоких до светлых, складываются по контуру в сердце.

Внутри жжёт. Я за столько времени не мог этого увидеть, а Ева сразу поняла.

Прохладные руки скользят у меня по спине, она утыкается лицом мне в шею.

— Можно я выйду в город? Я устала здесь находиться. Я же не пленница?

Я хмурюсь. Она даже не знает, мимо какой угрозы прошла.

— Не пленница. Но я бы не хотел, чтобы ты, пока куда-то уезжала. Сейчас не лучшая обстановка.

Я подбираю нейтральные слова, чтобы не испугать её, но и отпускать никуда не собираюсь — по крайней мере, пока не выясню, что происходит. Предлагаю компромисс:

— Здесь рядом — большой парк-заповедник. Если хочешь, мои парни тебя отвезут.

— А можно без них? — она заглядывает мне в глаза, ресницы трепещут.

— Пока нет. Позже будет можно.

Ева вздыхает, прижимается тёплыми губами к моим.