— Ерунда бытовая, я бы ради такого даже своих парней не поднимал. Но из уважения к тебе сделал всё по высшему разряду.

— Так что именно?

— Так, — Паук шуршит бумагами. — Утечка газа в квартире, взрыв при открытии двери, сделано два часа назад. Больше деталей нет, жертву не обозначали.

Я чувствую, как немеет челюсть. Слышу треск пластика и понимаю, что это я сжал трубку до лопающегося пластика.

— Когда, говоришь, сделали? И что значит — не обозначили?

Я вцепляюсь в ручку кресла так, что начинают болеть ногти.

— Два часа назад. Кто бы там ни жил — придут, откроют дверь, и спровоцируют взрыв. Всё замаскировано под бытовую утечку газа. Ну так переведёте?

— Да.

— Бывай, Воланд.

Он отключается, а я тупо слушаю короткие гудки в трубке.

Внутри взрываются внутренности, летят ошмётки. Я вскакиваю. Тело на адреналине, но бежать уже некуда — всё должно было уже произойти.

Твою мать. Почему я её не удержал! Я бегу к машине — знаю адрес Евы из досье. Не могу бездействовать, даже если это бессмысленно. По дороге набираю Тайсона.

— Да, шеф?

— Ты отвёз Еву?

— Я на объекте дежурил, Юра отвёз, — Тайсон спокоен, как танк. — Уже скоро должен вернуться.

Отключаюсь без комментариев. Набираю Юру, но он не берёт.

И тут я вижу издалека его машину — чёрный мерс с тонированными окнами. Иду к парковке, и каждый шаг впечатывается в асфальт, как будто весит тонну. Рубашка промокла насквозь и на спине, и подмышками. Ярость заполняет голову тёмной, мутной завесой. Ладонь нащупывает ствол — я хладнокровно прикидываю, как пришью всех причастных прямо здесь.

Машина с тихим шелестом шин останавливается.

Ева

Я выхожу из кабинета на подкашивающихся ногах.

Его женщиной.

Он предложил мне остаться как его женщине. Единственной и навсегда. От этих слов до сих пор сложно дышать.

Я медленно иду в свою комнату, прижимая руки к груди. Кажется, что через рёбра ощущаю, как колотится сердце.

Пока я иду по коридору, перед глазами проносятся картинки из жизни. Сначала чёрно-белые — это фотографии: мама с белым свёртком, перетянутым белой же лентой на выписке из роддома. Ещё одна — я, пухлый младенец, сижу с игрушкой-неваляшкой на фоне ковра, заботливо прислонённая к стене, чтобы не свалиться. Вереница смутных воспоминаний из садика — кроватки, где надо было спать, укрывшись одеялом. Первый день школы и мамины руки, державшие слишком большой для меня букет. Время, полное для меня любви и тепла, хотя сейчас я понимаю, что для мамы это было время выживания.

Я сворачиваю — дверь в мою комнату уже в нескольких шагах. Открываю и с ходу начинаю собирать те немногие вещи, что принадлежат мне.

Начальную школу я почти не помню — только пронзительное ощущение гордости, когда научилась читать, и с тех пор утопала в книжках. Особенно в сказках — где непременно добро должно было побеждать зло, а в конце все должны были жить долго и счастливо.

Зачем Воланд дал мне этот выбор?!

Первая горячая слеза срывается с ресниц и бежит вниз. Я методично закидываю обувь и вещи в сумку, тяну молнию.

В старших классах я впервые влюбилась. У него были светлые соломенные волосы и голубые глаза. Веснушки. Мне казалось, что он похож на Есенина, которым я зачитывалась. Каждый день был особенным, наполненным светлым предвкушением: а вдруг он со мной сегодня заговорит? А что, если я ему тоже нравлюсь?

Я украдкой бросала взгляды на его острый профиль, на то, как от солнца из окна его волосы светились золотым. Краснела, когда он останавливался у моей парты — то ли намеренно, то ли просто случайно.

А потом моя лучшая подружка, Анька, вечером по дороге из школы, краснея и запинаясь, призналась, что влюбилась в него же. Она нашла в себе смелость написать ему записку, и попросила, чтобы я передала.

И я передала.

Я плохо умею делать выборы. И отстаивать себя — тоже. Ещё хуже я умею делать больно людям, которые мне близки.

В моём отказе остаться с Воландом — не только здравый смысл, но и попытка, наконец, постоять за себя. За своё будущее. За свои ценности.

Мама бы мной могла гордиться.

Только почему же тогда внутри всё выкручивает, как будто это решение прорезало меня изнутри?

Собрав вещи, я сажусь на кровать и жду, когда за мной зайдёт Тайсон. Но вместо него приходит Юрий, как всегда, в сером. Я давно его не видела, и мне в глаза бросается уставший вид седого. Есть что-то символичное в том, что вся эта история началась для меня с Юрия, и им же она заканчивается.

— Пошли, — Юрий кивает на дверь.

Я жду мешка, или повязки на глаза, но у него в руках ничего нет. Поймав мой взгляд, полный недоумения, седой поясняет:

— Босс приказал так.

В груди разливается кипяток. То доверие, которое проявляет ко мне Воланд, жжёт, как дорогой подарок, который я не смогла принять.

Мы едем по просёлочной дороге примерно полчаса, потом сворачиваем по шоссе. По указателям я понимаю, где мы, но стараюсь ничего не запоминать. Чем меньше у меня останется воспоминаний об этом всем — тем лучше.

Солёные слёзы уже размеренно текут по щекам, затекают за воротник футболки. Я не обращаю на них внимания.

«Как моя женщина. Единственная», — жжёт в мозгу красным.

Я закрываю глаза. Веки красные, воспалённые. Руки горят — как будто я снова касаюсь мощных пластов мышц, прикасаюсь к волнам его энергии.

Как он будет без сна? Как он будет без меня? Несгибаемый, жёсткий, выносливый. И... такой уязвимый.

Эти дни перемешали меня всю внутри. Столько чувств, от страха до всепоглощающей нежности, я не испытывала за всю свою жизнь.

Я открываю глаза, смотрю на руки. Тонкие пальцы, небольшие ладони. И в моих руках — сон Воланда и его сила. А значит, и жизнь.

А моя жизнь без него всегда будет неполной.

Сердце начинает колотиться так, как будто сейчас выпрыгнет. Слёзы рвутся уже не размеренным ручейком, а бурными реками, как будто внутри меня бушует море.

Я слышу писк телефона — уведомление из банковского приложения.

Протирая слёзы, смотрю на экран. С каким-то потухшим механическим ощущением констатирую: сумма на моём счету удвоилась.

Они перевели мне ещё денег. Тех самых денег, что жгут мне руки. Я отказалась остаться, а он удвоил мне гонорар.

Меня захлёстывает целый коктейль — злость, отчаяние, исступление. Я стучу по спинке водительского кресла.

— Едем обратно, — я почти кричу. — Мне нужно поговорить с Воландом. Сейчас!

Седой быстро оглядывается, подняв бровь. Продолжает рулить. Я в панике решаю, что он не слышал, или специально не реагирует, но он уходит длинной дугой в разворот по шоссе.

Машина урчит, набирая скорость. В обратную сторону дорога как будто бежит быстрее. Я... не знаю, чего я хочу. Я хочу вернуть деньги — да, именно за этим я и еду.

Знаю, что вру себе — потому что слёзы немедленно высыхают, а сердце переходит на такой ритм, что я еле успеваю перевести дыхание.

Когда мы подъезжаем, я вижу его. Он идёт подчёркнуто медленно, но движения не плавные и расслабленные, как обычно — спина неестественно ровная, плечи напряжены.

Я открываю машину сама, и... не успеваю открыть рот, потому что Воланд делает шаг и смыкает руки у меня на спине, впечатывая лицо себе в грудь. Прижимается лицом к макушке и выдыхает. Волосы разлетаются от его резкого дыхания.

Юрий стоит, отвернувшись, демонстративно копается в телефоне.

— Пойдём, — Воланд пропускает пальцы через мои.

От него волнами исходит адреналин, злость, и... что-то ещё, что я не могу понять.

Его рука сжимает мою слишком сильно, и я еле успеваю за размашистыми, быстрыми шагами. Распахнув дверь своей спальни, он втаскивает нас внутрь.

Дверь хлопает так, что стены дрожат. Я прижимаюсь к ней спиной. Развернувшись, Воланд с силой вбивает ладони в дверь прямо у меня надо головой. Он так близко, что я чувствую его дыхание. В чёрных глазах разгорается пламя. Он напряжён, как сжатая пружина, наполнен какой-то дикой энергией, смысл которой мне непонятен.