Я почему-то чувствую себя обманутой, как будто меня ударили в слабое место. Очеловеченный образ страдающего мужчины, который я придумала, оказался миражом. И я зла. На себя, и... на него тоже.

— За такие требования вы сами должны надбавку платить, — хмуро отвечает седой. — Ладно, чёрт с вами. Заплатим.

Блондинка посылает ему воздушный поцелуй и цокает к выходу вместе с подругой.

Мы входим в спальню. Я ожидала золотой лепнины на потолках, но обстановка аскетичная: тёмные стены, встроенное освещение. Ни одной фотографии, стены голые за исключением абстрактной картины в изумрудных оттенках. Шкафы в потолок высотой, забитые книгами. Покрывало на кровати без единой складки. Тяжёлые шторы, чёрный пол из шлифованного дерева. Нет ни подушек, ни кресла, ни одной личной мелочи — фотографии, ключей с брелком на столике. Вся атмосфера спальни — слишком интимная. То, что я здесь — ощущается как вторжение. Это не спальня, а настоящее логово человека, который никого к себе не подпускает.

Ну, кроме проституток.

Хозяин комнаты тоже здесь — и ничего в его облике не говорит о том, чем он занимался пятнадцать минут назад с роскошными блондинками. Белые брюки и рубашка делают его похожим на итальянского мафиози. Смотрю ему в лицо — не могу представить, каким он был ребёнком. Кажется, что мрачным и серьёзным.

Когда чёрные глаза уже привычно прошивают меня, я не отворачиваюсь. Напряжение последних дней истощило меня, а сейчас его взгляд замораживает остатки сил. Но я выдерживаю этот леденящий контакт.

В комнате холодно. Я обнимаю себя руками чтобы согреться. Прохожу к постели, давлю на матрас. Всё делаю с усилием — в воздухе висит его сопротивление. Неприятие.

— В комнате слишком холодно, — поворачиваю голову к Воланду.

— Оптимально — восемнадцать градусов, — он снова отвечает, даже не глядя в мою сторону.

Я раздражена, раздёргана. Сложно выдерживать его тяжесть в таком состоянии. Стараюсь дышать размереннее, чтобы вернуть себе контроль. Объясняю:

— Ваше тело ослаблено, ему сложно поддерживать температуру. Нужно сделать комнату теплее. Матрас хороший. Освещение допустимое.

Ставлю термос с заваренными травами на столик у кровати.

— Это нужно выпить. Там травы. Состав я записала, — киваю на листок, который уже в руках у Юрия. Брезгливость на его лице намекает на то, что отвар был заварен зря.

Воланд дёргает подбородком в сторону. Лицо как маска, но я чувствую, что он тоже раздражён. Наши ощущения сейчас — зеркальные. Я непроизвольно касаюсь прядей, убранных в тугой пучок. Мой пациент тоже проводит рукой по волосам. Движение плавное, но складка между бровей выдаёт напряжение. «Странно, что секс его не расслабил» — ехидно думаю я.

— Ложитесь.

Мой голос звучит слишком резко — как выстрел. Неуместно. Я тороплюсь смягчить:

— Я не буду делать полноценный скрининг, просто попробую начать с акупунктуры — расслабить ключевые точки.

На самом деле я и не рассчитываю что-то расслабить — просто хочу понять, насколько я смогу к нему прикасаться, не заставляя испытывать страдание.

Потому что работая через боль проблему решить невозможно. А значит, я останусь здесь на неопределённый срок — при мысли об этом сердце начинает колотиться.

— Делайте стоя.

Вместо негодования за несогласие я почему-то фиксируюсь на другом: он снова обратился ко мне на «вы». Все его люди тыкают, а он — на «вы».

Воланд плавно выпрямляется, опускает руки вдоль тела. Я даже не рискую просить его снять рубашку. Профессиональная часть меня возмущена — такая работа бессмысленна. Но человеческая часть понимает, что нужно помалкивать. К счастью, про перчатки больше никто не напоминает. Я подхожу к Воланду сзади.

Огромная махина прямо передо мной — широченные плечи, мощная поясница, крепкие ягодицы. Мне не по себе — он непредсказуемый и сильный, как дикий жеребец. Кажется, одно неверное движение, и он просто прихлопнет меня одной рукой. Я закрываю глаза, настраиваюсь.

Кладу большие пальцы вдоль позвоночника, выше лопаток. Под рёбрами становится зябко, руки дрожат. Давлю на счёт — раз, два, три.

Какой он мощный! Странные ощущения. Он как будто закован в броню. Броню из дистанции, мышц, энергетики. Но касаясь его, я проникаю в самую сердцевину. Прикасаюсь к нему внутри. И тем удивительнее, что броня — ледяная, а внутри он — горячий.

Чувствую, как под пальцами напрягаются валуны мышц. Мне становится жарко — это древняя часть мозга даёт сигнал бежать.

Лопатки — как острова на спине. Нажимаю между аккуратно, но сильно. Дышу — раз, два, три. Ликую — попала в зажим. Знаю, что сейчас он начнёт расходиться, и это может быть чувствительно.

Его мышцы под подушечками моих пальцев дёргаются. «Как у коровы, сгоняющей муху», — приходит мысль из ниоткуда. Почему-то эта ассоциация чуть расслабляет меня. Даёт сил продолжать.

Ощущаю вибрацию и слышу низкое ворчание. Его тело — как перед извержением вулкана. Мышцы сокращаются под тканью. Мне чудится, что я вижу, как воздух вибрирует прямо над рубашкой — как марево над асфальтом в жаркий день. Это вибрация его боли.

Продолжаю работать, но дыхание сбивается. Уши горят. Я никогда не причиняла боль пациентам, и сейчас безумно тяжело это выносить.

— Потерпите, сейчас станет легче, — мой голос звучит тонко и осипше.

Уверена, что Воланду не нужны мои подбадривания. Но они точно нужны мне самой.

С ним я всё время как будто иду по тонкому льду. «В туфлях на каблуках и с динамитом в руках», — хмыкаю про себя. По виску течёт капля пота.

Финальный аккорд — я перемещаю пальцы на его поясницу. Да, это красная зона. Но я понимаю, что здесь — боль. Закрываю глаза, чтобы чувствовать лучше. Плотная ткань рубашки мешает, но даже через неё ощутимы жёсткие, как верёвки, спазмированные мышцы.

Нажимаю с силой — здесь нужно именно так. Через пальцы идёт поток, кончики покалывает — знакомое ощущение. Значит, всё правильно. Лёгкая пульсация начинает расходиться кругами, прямо через рубашку. «Насколько было бы лучше делать это напрямую, кожа к коже», — думаю я. Кажется, что мои пальцы — штыри, вставленные в розетку. Электричество искрит, но гасится барьером из ткани. Я давлю сильнее.

И... Перед глазами темнеет, комната летит кувырком.

Когда я открываю глаза — вижу потолок. Не сразу могу подняться — спина отзывается болью, локоть простреливает. Сердце рвётся из грудной клетки, виски горят. С трудом догадываюсь, что произошло: Воланд дёрнулся, а меня отбросило на несколько метров в стену.

Он стоит напротив, пальцы медленно сжимаются и разжимаются. В комнате звенящая тишина, и слышно ровное, тяжёлое дыхание — как будто не мне больно, а ему.

Ожидаемо, никто не торопится меня поднимать. Но и претензий не предъявляют. Сбитый всхлип рвётся из груди. Пытаюсь подняться, но снова оседаю на пол. Боль скручивает меня вдвое, в глазах темно, но я не подаю виду. Не могу позволить. Выпрямляю спину, поднимаю подбородок.

— Я... Не могу так работать. Никакого толку не будет. Я не справлюсь с вашей проблемой, потому что вы не даёте себя лечить. Можете делать всё, что хотите. Можете меня убить. Это никак не поменяет ситуацию.

Кажется, последнее было лишним.

Юрий дёргается в мою сторону, как будто хочет схватить и вышвырнуть из комнаты. Но Воланд поднимает ладонь — едва заметное движение, и тот застывает.

— Юра, помоги ей встать, — его приказ звучит чуть хрипло.

Юрий морщится, но подходит, поднимает меня за локоть. Я машинально отдёргиваю руку. Хочется показать, что справлюсь сама. Но моё тело против — ноги подгибаются, я хватаюсь за спинку кресла, чтобы не упасть.

Воланд наблюдает. В его лице что-то неуловимо меняется — как будто где-то глубоко, на дне замёрзшего озера, мелькнула искра.

Я сижу у себя в комнате на кровати и меня бьёт мелкой дрожью. Плечо ноет, на локте уже наливается синяк. После приступа храбрости я чувствую себя обессиленной. Но больше всего давит неизвестность. У меня плохое предчувствие — оно бежит холодной дорожкой от шеи по спине вниз.