«Все эти годы, эти бесконечно долгие одинокие годы», — подумал Итан.

— Должно быть, она ждала очень долго, — сказала Эйва.

Из-за отбрасываемых светом фонарика теней лицо Маркуса напоминало страшную маску. На лбу выступил пот.

— Она? Она? Что значит «она»?

— Разве я так сказала? — задумчиво произнесла Эйва. — Наверное... наверное, да. Просто у меня было такое чувство.

На мгновение, когда его здравомыслие, казалось, повисло на волоске, Итан сам испытал это ощущение. Почувствовал чужие воспоминания. Они поспешили заполнить внезапно образовавшуюся пустоту у него в голове — чудовищные, искаженные образы разума, насухо высосанного одиночеством и безумием.

— Теперь мы здесь, — произнесла Эйва, — и она уже не будет одинокой.

Маркус что-то ответил, но Итан его не слушал. В голове продолжали звучать отголоски другого сознания. Он чувствовал, как чужие мысли заползают в его череп. Не совсем мысли, а, скорее, воспоминания о чистом первобытном инстинкте, омерзительном и бесчеловечном. Этот чужой разум был заполнен черным илом, тленом и пыльной паутиной.

Затем связь нарушилась, и Итан едва удержался на ногах.

ДАЖЕ КОГДА ВСЕ поднялись обратно на палубу, Маркус по-прежнему не был готов покинуть корабль. Он стоял и светил фонариком вокруг, будто что-то искал.

Время от времени в море раздавались всплески. Осторожно прислонившись к правому фальшборту, Итан стал всматриваться в туман, кажущийся бескрайним и бездонным — бесконечно кружащаяся, кипящая, клубящаяся масса желтовато-белого пара с далеким, призрачным свечением, погребенным где-то в ее утробе. Иногда он был испещрен тенями, а иногда ярко светился.

— Давайте просто уйдем, — сказала Эйва.

— Я целиком за, — отозвался Итан.

Маркус покачал головой:

— Мы должны обыскать эту посудину. Возможно, найдем на ней что-нибудь полезное.

Итан вздохнул.

— Ну и кто сейчас несет чушь? Этот корабль прогнил и представляет опасность. Давайте просто свалим с него. Здесь наверняка есть и другие суда.

— Здесь, на корабельном кладбище, имеешь в виду? — произнес Маркус, с трудом подавив смешок.

Итан промолчал. Он просто слушал, как корабль скрипит и стонет, пощелкивает и трещит время от времени. Некая скрытая сила исходила от палубы, рангоутов, топов мачт, ростров и салинга. Штаги, такелаж и гордень являлись чем-то вроде нервной системы, распространяющей ее от носа до кормы.

Маркус подвел их к люку, ведущему на нижнюю палубу. Потребовались некоторые усилия, чтобы сдвинуть крышку в сторону. Она покоробилась от влаги, потрескалась и перекосилась.

Маркус направил луч фонарика на идущий вниз трап и начал спускаться. Однако у Итана появилось нехорошее чувство, что ему не нужно следовать за ним. Царящая внизу тьма была не хуже, чем в других уголках судна, и все же она нравилась Итану гораздо меньше. Наполняла его живот неприятным трепетом. Из недр корабля будто сочилась страшная злоба.

— Ну же, черт тебя дери, — сказал Маркус. Даже сейчас он не мог перестать понукать людей. — Давай сделаем это, а потом уйдем.

Итан спускался по лестнице, пораженный всепоглощающим смрадом подземной тьмы, что поднимался с нижней палубы. Ему пришлось подавить тошноту, подступившую к горлу. Он почти чувствовал ползучую червоточину, проникшую в каждый брус, каждую доску, каждое крепление.

«Так пахнет гриб-дождевик, — подумал он, — когда наступаешь на него, оказавшись в поле в конце лета. Запах грибных спор».

Эйва спускалась следом, хотя Итан просил ее остаться.

Отойдя от лестницы, он вскрикнул от отвращения, когда его рука едва не провалилась в размякший от тлена фальшборт, а нога наступила на упругий плод овальной формы, пульсировавший, как человеческое сердце.

В свете своего фонарика он увидел, что их там несколько. Казалось, будто они кивали ему, как отчлененные головы. Произрастающие из них белые волокна уходили в стены. Итан решил, что это какая-то нездоровая древесная гниль, которая постепенно пожирает корабль, превращая его в пенистую дрожжевую массу.

Хотя возможно, это чисто субъективное представление.

Нижняя палуба была завалена бочками, в которых, как сказал Маркус, когда-то держали китовый жир. Все они вздулись, полопались и сочились ползучим серым грибком. Казалось, будто они взорвались. Со стропил над головой свешивались огромные комья грибка, а его гирлянды пожирали фальшборт.

Гнилостный запах был почти невыносимым. Запечатанная во влажном, прогорклом тепле нижняя палуба превратилась в огромную чашку Петри, переполненную чудовищной порослью.

— Ну, и что ты надеешься здесь найти? — спросил Итан Маркуса. — Вся эта проклятая посудина разваливается.

— Не знаю, — ответил Маркус.

Он нашел висящую на крюке старую лампу. Поставил на стол. Снял с нее стеклянный колпак и зажег с помощью одноразовой зажигалки, которую нашел на плоту среди спасательного снаряжения. Сперва пламя было слабым и дрожащим, но, когда Маркус повернул сбоку вентиль, постепенно разгорелось. Затем он вернул стеклянный колпак на место.

— Теперь нам не придется тратить батарейки в фонариках, — сказал он.

Свет от лампы был желтым и неровным, но он сумел разогнать тени по углам. Уже хоть что-то.

Эйва ходила вокруг, светя фонариком на странные наросты. Сложно было сказать, испытывает она интерес или отвращение.

Маркус присоединился к ней. Они вошли в следующее помещение, где хранилось еще больше бочек. Некоторые из них лопнули, другие нет.

— Должно быть, это хранилище ворвани, — сказал Маркус.

— Откуда ты все это знаешь? — спросила его Эйва.

Он пожал плечами.

— В детстве был лишь один способ избежать кулаков моего старика — уйти из дома. А уйти я мог только в одно место — в библиотеку. Я читал каждую книгу про море, которую только мог найти. Меня увлекал китобойный промысел.

— Это было ужасно, — сказала она.

— Да, возможно. Но ты судишь об этом сегодняшними стандартами. В те времена люди об этом так не думали... они старались не испытывать сочувствия к чему-либо, кроме своей жалкой жизни.

Итан, который плелся вслед за ними, внезапно почувствовал себя лишним. Они общались не как босс и подчиненная, не как альфа-самец и пугливая лань, а как равные. По крайней мере, так это выглядело.

«Ну, Маркус,— подумал он,— нашел место, где прогрессировать».

Они болтали про охоту на китов, обсуждали ее плюсы (Маркус) и минусы (Эйва). Никто из них не был на взводе, и оба вели себя, казалось бы, очень дипломатично. Слушали друг друга, причем весьма внимательно — наверное, впервые с момента их знакомства.

— Послушайте, — наконец произнес Итан, не желая прерывать их разговор, но понимая, что это необходимо, — разве нам не нужно думать о...

Внезапно раздался громкий треск, и Эйва закричала. Итан бросился к ней. Палуба обрушилась. Размякшая от гнили, она треснула, и Эйва провалилась. Маркус сидел на заднице на расстоянии пары футов от нее.

— Эйва! — закричал он. — Держись! Только держись!

Девушка висела у бездны, вцепившись в край кончиками пальцев. Дыра в полу напоминала огромную голодную пасть, с острыми обломками дерева вместо зубов.

— Помогите! Помогите мне! — пронзительно закричала Эйва. — Не дайте мне упасть! Не дайте мне упасть! Пожалуйста, не дайте мне упасть!

Маркус и Итан протянули ей руки, ощущая соленый смрад кормового трюма, идущий снизу. В свете лампы Итан что-то там увидел.

Что-то двигалось.

Маркус дотянулся до Эйвы, Итану тоже это удалось, и теперь он пытался схватить ее за запястье... В следующую секунду раздался очередной яростный треск, и Эйва сорвалась.

Упала в объятья того, что поджидало внизу.

Итан видел, что в трюме полно воды. Похоже, вся нижняя часть корабля была затоплена. Он видел водоросли, растущие огромными блестящими коврами... но они были раздвинуты в стороны чем-то похуже.

Сложно сказать, что это было... вечный двигатель из жилистой оранжево-розовой плоти с красными и фиолетовыми полосками. Итан видел несколько сгруппированных вместе, закручивающихся, словно воронки, слюнявых ртов. Одни вращались в одну сторону, другие — в другую. Огромное существо протягивало вверх черные извивающиеся усики и таращилось на него десятками желтых, размером с бейсбольные мячи, глаз.